Юз Алешковский - Рука

Не помню, гражданин следователь, сколько я так простоял. Опомнился я от забытья, когда абсолютно безликий, юркий человечек в пенсне, явно не имевший возраста, отрекомендовался мне Разумом Возмущенным и потребовал снять плеча шинель чиновника ветеринарного ведомства. Я это незамедлительно сделал, не испытав ни малейшего чувства утраты. Бесчувствие сие происходило, полагаю, от уверенности, внушенной мне частью великих русских мыслителей, в том, что моя шинель рано или поздно тоже должна быть снята Страшною Силой.

Вынув из кармана мундира карандаш и бумагу, я пожаловался тихо и горько и написал впервые в мире на вмиг отсыревшем листке имя и фамилию грабителя: Разум Возмущенный. Я продрог до основания, а затем, затем я скомкал листок и бросил в воду. Ветер подхватил его. Глаза мои следили, когда он канет в Лету. Письмо свое я адресовал Акакию Акакиевичу Башмачкину. Текст моего письма не мои быть открыт следствию до Страшного Суда.

Затем я присел на тротуар, что может подтвердить свидетель Илюшкин, разорванный в 1923 гаду на части при попытке не допустить осквернения и разрушения толпой Храма Господня. Я присел на тротуар. Миазмы болотного смрада сочились сквозь каменную плоть города, восставшего на Бога. Мне стало дурно. Штурмуя небо в моей шинельке, Разум Возмущенный с вершины Александрийского столпа хрипел песню: «и в смертный бой всегда готов».

Новый порыв пронизанного дождем ветра сорвал со столпа безликого, юркого человечка, и если бы не мои протянутые руки, быть бы ему разбитым вдребезги. Но он оказался неестественно легок. Вес, собственно, имели только шинелька, пенсне, кашне, свитерок, брючки и старенькие ботинки с исшамканными калошами. Плоть же человечка была как бы невесомым пухом.

Я отнес его на руках в близлежащий трактир. Веселие пьющих там омрачалось висевшей в клубах табачного дыма скорбью. Я сел напротив безликого человечка и огляделся… За замызганными столиками пили, пели и плясали существа, как две капли воды похожие на моего грабителя. Но возмущены они были по-разному, так же как по-разному были мертвы их подружки-Души. Что все эти существа пели, ели, пили и плясали, я не смог разобрать при всем своем желании. К нам подошел половой – разбитной малый, назвавшийся на вчерашней очной ставке Вячеславом Ерремычем Моисеевичем Буденным.

– Мне чего-нибудь идеального, – попросил Разум Возмущенный. Я же поинтересовался чаем с бубликами и земляничным вареньем. Поповой довел до моего сведения, что с этой минуты в трактирах и кабаках необъятной Российской Империи ни бубликов, ни земляничного варенья не будет уже ниногда.

Я дрожал от озноба и тоски, но бесцветный и холодный чай не согрел меня и не напоил.

– Ну-с, – спросил я своего визави, разделывавшего какое-то блюда на совершенна пустой тарелке, – а где же ваша подружка, где же ваша жена? Почему вы одиноки?

– Я бросил ее! – И Разум Возмущенный поведал мне, легкомысленно улыбаясь, историю своего освобождения. – Решение бросить Душу созревало во мне давно. Но, как говорится, вчера было рано, а завтра – поздно. Логично?

Я кивнул и заткнул уши, чтобы не слышать рева пьяных Разумов:

«Добьемся мы освобожденья своею собственной рукой !»… Мой визави продолжал:

– Не стану скрывать: Бессмертие Души с какого-то времени стало меня ужасно раздражать. Кстати, детства своего я не помню. Его как бы не было вовсе. Да-с! Раз-дра-жать!.. Почему, спрашивается, я, можно сказать, всесилен, заглядываю, как к себе домой, в тайны материи, суечусь, кручусь, химичу, шнуруюсь, гад морских, заметьте, изучаю, рольнюю розу в гербарии имею, вес Земли знаю, правило винта – ночью разбудите – скажу, гены без очков вижу, у вас, кажется, девятой хромосомы не хватает, батенька. О снорости света, пересекающихся параллельных, моем лаборанте Рентгене я уж не говорю. Лелею мечту захреначить теорию общего поля, кварки отыскать, новый порядок навести в микромире и сигануть в макрокосмос. Руки чешутся дорваться до черной дырочки, до любопытнейшей, притягательнейшей черной дырульки! Да и в искусстве я давно не чужак. Столько «измов» наплодить – это, батенька, всяким Бенвенутам Ван-Гогенам Рублевым не снилось…

Короче говоря, я – Разум – с ног сбился, днем и ночью мозгами шевелю, а они ведь не бессмертны, вроде моей Душеньки, они у меня, позвольте заметить, тленны-с! Им не дано за смертные пределы заглянуть, в отличие от некоторых, не будем показывать пальцем. Им, мозгам, второй закон термодинамини покоя не дает, холодеет ведь все на глазах, спасать надо, а Душу он, извините, не е-бет! Она вообще сидит, сложа руки или свернувшись кошечной, ловит мгновение в нашем общем Теле, оставляющем желать много лучшего в смысле конструкции, возможностей, запаса прочности, уязвимости, возмутительного принципа бионесовместимости и беззащитности перед лицом игры случайных сил прироры. Я жажду коррекции Тела и поставил эту проблему перед инженерной биологией. В сказанном нет ни грана лжи и преувеличения моих заслуг, любезный…