Юз Алешковский - Рука

Плохо было мое дело, гражданин Гуров. Сталин, чтобы не вышло ошибки, вызвал меня и растолковал все насчет Понятьева. Свой, мол, в доску. Волкодав. Ужасный убийца, но предан до слепой кишки лично ему, Сталину. Смотри, Рука, слушай и запоминай. Скоро мы отлично поохотимся…

Плохо было мое дело! Крепко держался на ногах Понятьев. Крепко. Не раз жалел я, что не угрохал тогда обоих… Вы правильно заметили. Мог я в один миг стать исторической личностью. Но не стал. Мне, в отличие от вас, плевать на популярность в веках. Я был абсолютно уверен, что Сталин полетит ко всем чертям в преисподнюю, как только перебьет самых ярых, самых фанатичных, самых дьявольских служак Идеи. Останется в пустоте и полетит в тартарары, а пустоту заполнит постепенно жизнь… Новые всходы… Корчевка пней… Возрождение… Дураком я был, а Сталин – зверем с мощньим нюхом и слухом… Его вы тоже любили и ненавидели?.. И да, и нет…

Пашка, вот тоже, Вчерашкин, он секретарем обкома тогда был, вбегает ко мне в кабинет тридцатого июля сорок первого года, ни слова не говоря хватает за грудки и головой – об стену меня, об стену, об стену.

– Сука! – орет. – Тварь! Зачем ты его спас, зачем, зачем? – Истерика с Пашкой. Я говорю:

– Ошалел! Пошли отсюда! Ошалел, мудак!

Идем по Красной площади. Прислонились к белому камню лобного места, на храм чудесный смотрим, слезы текут от бешенства и боли по пашкиным щекам, руки трясутся, зубы стучат и глухо Пашка говорит:

– Сука! Сука! .. Что он наделал, Вася! Зачем ты его спас? .. Зачем ты меня спас? .. Мы вот стоим, а там тысячи разом сейчас подыхают, рвут их на куски бомбы и мины, пришивают пули, корежат осколки! Что он наделал, Вася! И эта блядь говорит потом: братья и сестры!.. Блядь! Грязная блядь! Кто послал его на наши головы, кто?.. На фронт уйду! Не могу! Подохну! Двину дивизию на Москву, Сталину из жопы ноги выдеру и всем народом гитлерюгу сокрушу!.. Солдатиков, Вася, армиями в плен берут! А другие орут в атаке: За родину, за Сталина… умирают за него! За грязную, повинную в бойне блядь. Вася, все с ума сошли!.. Пойдем напьемся… не могу!.. Вон – вечно живой труп перевозят в тихое место. Большей ценности у них нету!.. Напьемся, Вася, и – на фронт!.. Перевозят ленинское трухлявое чучело, а там миллиарды оставлены, труд наш, урожай, скот… Детишки там, Вася, бабы… Боже ты мой!

– Я сам чуть не вою, но, чтобы успокоить дружка, говорю:

– Пошли, Пашка! Выставлю я тебя сейчас в музее, как плачущего большевика.

– Я не большевик! Я ебал большевизм! Я – русский! – орет Пашка. – Барин я! .. Барин! Секретарь обкома! Помещик. Государственный капиталист! Хозяин! Губернатор! Ебал я социализм в светлое будущее всего человечества! Мне людей и богатство народное жалко! .. Ебал я вашу идею!.. Дивизию хочу!

– Все мы, – замечаю, – идею эту ебем. Только вот она с нас не слазит.

Вижу: человек с ума сходит, белки глаз пожелтели, беру и тащу его силком с площади, двух лягавых шуганул своей красной книжечкой.

Так что не раз приходилось мне кой о чем глубоко сожалеть, гражданин Гуров. Не раз…

Вы чего опять плачете? Может, сожалеете, что не воевали? Нет? .. Не простите никогда коту и собаке только потому, что они не люди, гнусного предательства? Вы считаете, что у людей может быть оправдание подлости, ибо люди грязнее, и подлости их, соответственно, простительней. Животных же прощать не надо, так как простить невозможно: они чисты… Идея не из самых нормальных… Хватит рыдать! .. Я кому сказал: хва-тит рыдать!..

Вы лучше представьте своего папеньку в «интимный момент» чтения им отречения и стенограмм ваших показаний о содержании разговоров с друзьями и коллегами. Вы в там и лишненького на всякий случай наплели…

Представьте папеньку и меня, следящего за выражением и цветом его лица, за расширяющимися постепенно глазами, за тем, как лицо, проклятое лицо моего врага становится таким растерянным, смятым и жалким, что мне не было надобности загребать его вот в эту руку… А вы ведь – не кот, не пес, вы – сын… Сын… Сын… Удар этот доставил мне тогда большое удовольствие… Я уж хотел мываться поизощренней над основами советской педагогики и так далее, поиграть с раненым зверем, подразнить его, но зверь неожиданно взял себя в руки, плюнул в ваш адрес и сказал, бросив на стол грязные бумажки:

– Я всегда знал, что он – говно и слизь. Мать жалко. Вы заверите мою подпись под официальным проклятьем?

– Не могу, – говорю, – Василий у нас сейчас – герой. «Комсомолка» завтра с его портретом выйдет. Хотят, чтобы он книгу написал для детей о том, как следил за врагом – отцом с семилетнего возраста. Целых десять лет! – в точку я попал.