АНДРЕ ЛАНЖЕВЕН - Цепь в парке

— Голубой Человек — это летчик, твой отец?

— Не знаю. Я его никогда не видел.

— А я своего видела, целый день. Он был такой красивый в голубой форме! Я никак не могу поверить, что он уехал. Ты знаешь, какой он добрый! Самый добрый папа на свете! А много детей в твоем збмке?

— Сотни. А ты верно сказала, летчик и есть Голубой Человек.

— Голубой, как само небо! А в одной семье столько детей не бывает.

Он предпочел бы поговорить о чем-нибудь другом, ради нее он и так слишком много наврал зараз, не подумавши, и не уверен, что сумеет ответить на все ее вопросы. Конечно, девчонки мало что понимают в жизни, подловить его она не сможет, но все-таки лучше не слишком завираться.

— А они вовсе не родственники. Их всех украли.

— Украли? А зачем красть детей?

— Ну, как тебе сказать… это заложники. Понимаешь, что это значит? Вороны воспользовались тем, что их отцы на войне.

— А до этого в замке не было детей?

— Конечно, были, но это совсем другое дело. Там были дети, у которых вообще нет родителей, и Голубой Человек отдал им свой замок.

— А что это за вороны?

— Это безволосые женщины, поэтому они прячут голову под большими крыльями, и у них, как и у старых дев, тоже не бывает детей, только по другой причине.

— А по какой?

— Сам не знаю. Это тайна.

— Если ты никогда не видел ни Голубого Человека, ни своего отца, откуда ты знаешь, что он летчик?

— Мне брат говорил.

— Ты хоть брата-то видел?

— Ты что, мне не веришь? Конечно, брата я видел. Он мне даже письма писал; там вырезаны некоторые места, чтобы никто не узнал, где находится подводная лодка.

— И в твоем замке все одеты, как ты? Это вроде армии, что ли?

— Пожалуй. Хорошо, что мы не девчонки, потому что девчонки…

— У нас в школе тоже все одеты одинаково. А твои вороны — это просто монахини, как и у нас.

— Неправда! Мы не девчонки! — возмущается он, пытаясь перекричать загудевшие внизу паровозы.

Он встает на четвереньки и чертит в желтой пыли кружок, над ним большие квадратные крылья, а посредине длинный зубастый клюв.

— Это, по-твоему, монахиня, да?

Она тоже встает на четвереньки и рассматривает рисунок, но он уже ничего не видит, ослепленный золотом ее волос.

— Я не пойму, что тут нарисовано. Мама говорила, что ты приехал из сиротского дома.

— А что такое, по-твоему, сиротский дом? — спрашивает он с плохо скрытым беспокойством.

— Откуда я знаю? Дом, куда отдают детей, у которых нет ни папы, ни мамы. Но ведь у тебя есть отец. А у меня еще есть старшая сестра, но только она нехорошая.

Ему неприятно, что у нее есть сестра, пусть даже нехорошая. А он-то думал, что у нее никого нет, кроме него, пока ее отец на войне, а мама на работе.

— Чем же она нехорошая?

— Не знаю. Мама из-за нее вечно плачет. Ей семнадцать лет. Она не живет дома. Мы даже не знаем, чем она занимается. Мама работает, она парашюты делает. Она приходит домой поздно ночью, а сестра даже не желает присмотреть за мной.

— Значит, ты всегда одна? — спрашивает он радостно,

— Часто, но иногда приезжает бабушка.

— Теперь все будет по-другому. Теперь я буду с тобой.

Она встает, фыркает и отряхивает подол, а он отводит глаза, чтобы не смотреть на ее крохотные белые трусики.

— Какой прок от такого маленького мальчика! А твои тетки? И вообще, у меня есть подруга, Тереза, она мне часто звонит, я почти каждый день у них ужинаю, у них большая семья, и мне там очень хорошо. Тереза зайдет за мной сюда.

Джейн возвращается к решетке и смотрит вниз на поезда. Его огорчил ее смех, а еще сильнее эта Тереза со своей большой семьей, где Джейн так хорошо. Он не выдержал испытания: и сказать-то еще ничего не успел, а она уже отвергла его. Ей просто любопытно было узнать, кто он такой, а теперь он ей больше не нужен. А может, все девчонки такие, они, как непоседливые мотыльки, опускаются лишь на собственную тень.

Посреди парка высокая эстрада, крыша у нее в виде пагоды. Прищурившись, он читает вывеску: КОНЦЕРТЫ В ПАРКЕ КЭМПБЕЛЛ… « Ежедневно, в восемь часов ». На улице Нотр-Дам трамваи останавливаются только на красный свет, но никто не входит и не выходит, а по мостовой движется мольсоновская повозка, задерживаясь то у одних, то у других ворот, и округлые крупы лошадей блестят на солнце, как шоколад.

Напрасно он ждет, что она вернется или окликнет его. Ему становится страшно, вдруг он не успеет поговорить с ней до прихода этой самой Терезы; он натягивает рубашку прямо поверх комбинезона и шагает к ней.