Майк Телвелл - Корни травы

— Мы опаздываем, — объявил он. — Время, как известно, деньги, поэтому крепче держитесь за сиденья, — добавил он, сопровождая сказанное своим коронным невеселым смехом. Поначалу он осторожно и с завидным самообладанием спускался по крутой дороге. Затем автобус подъехал к предгорью, с которого начался довольно долгий извилистый путь вниз. Казалось, водитель давно уже ждал эту дорогу, словно между ними существовало тайное соглашение, наконец-то вступившее в силу. Айван уже и без того был очарован его мастерством и отвагой, но все это померкло перед тем, что ему довелось увидеть.

Используя крутой спуск, Кули Ман позволил тяжелому автобусу нестись вперед и вскоре достиг скорости, превышающей возможности этой горемычной машины. На какое-то время Айван был захвачен чувством полной свободы. Когда скорость казалась водителю чрезмерной, а автобус терял управление и углы скал бросались на него со всех сторон, он включал передачу и жал на тормоза с такой силой, что все могли это почувствовать. Ветер свистел, металл лязгал, шины визжали, и громоздкий автобус вел отчаянную борьбу с той силой, что несла его к ничтожно-хрупкому ограждению и дальше-дальше, в пропасть. Кули Ман — малое напряженное тело индуса боролось с рулем — в последнюю секунду швырял автобус в поворот. Заднюю часть автобуса всякий раз угрожающе заносило, и один раз она проскрежетала о стену, прежде чем снова оказалась на дороге. Когда водитель слишком резко срезал угол, кустарники и низко свисающие ветки колотили по бокам и крыше автобуса, и каждый удар сопровождался криками:

Бамц!

—Ваайоо, я умру сейчас!

Бамц!

—Ваайоо, остановите автобус!

—Водитель с ума сошел, а-а-а.

Айван больше не испытывал радости возбуждения; он, как и все остальные, был перепуган. Творился ад кромешный.

—Ооой, мамочка моя… мамочка моя… мамочка, — хныкала толстуха.

Но крики гнева и страха лишь вплетались в общий грохот и, казалось, подпитывали пьяное самоупоение водителя. Не разобрать было, смеется он, кричит или что-то говорит, потому что его слова были похоронены в общем гаме. На особенно крутом повороте автобус ударился одной стороной о горный выступ.

—Ай да Кули Ман, ай да сукин сын! — хвастливо орал он, и бил себя по колену рукой.

На другом повороте Айван почувствовал, как пара колес оторвалась от поверхности дороги и переполненный автобус на какую-то долю секунды воспарил в воздух, прежде чем снова оказаться на всех четырех. Крики не прекращались: «Господи Боже, я умираю!» или «Переворачиваемся, переворачиваемся мы!» Айван цепко ухватился за сиденья по обеим сторонам, люди вокруг него стонали, ругались и молились.

Когда Кули Ман снова выехал наконец на равнину, люди все еще продолжали кипеть.

—Останови машину, ты, старый пьянчуга!

—Шесть детей у меня на дворе, останови чертов автобус, я говорю!

—Посадят тебя когда-нибудь, злодей проклятый!

Ярость людей была нешуточной, и общий приговор гласил: машину следует немедленно остановить и вызвать ближайшего полицейского. Айван был уверен, что, если водитель сейчас остановится, пассажиры разорвут его на части. Но Кули Ман, очень тонко чувствуя ситуацию, не останавливался. Он ехал на умеренной скорости, образец самой осторожности, и автобус легко и плавно катился по равнине.

Водитель ни разу не ответил на оскорбления и угрозы, которые до сих пор не прекращались. Если бы не то и дело раздающиеся всхлипывания, жалобы и промокшая от пота фигура за рулем, Айван вполне бы мог поверить, что последние десять минут его жизни ему приснились. Затем, не сказав ни слова, Кули Ман сбавил скорость и медленно остановился посреди тростниковых полей.

—Говорит ваш капитан, — сказал он с издевкой. — Я открываю дверь. Кто желает выходить — выходи! Но никакого денежного возмещения не будет!

Айван смотрел на нетронутую стену тростника, простирающуюся во все стороны, и не шевелился. Как и все остальные. Кули Ман посидел немного с открытой дверью, потом сказал:

—Неужели никто не выходит? Судя по вашему крику, вы все собирались выходить. Ну что ж… — Он пожал плечами, закрыл двери и выехал на дорогу.

Какое-то время автобус катил в тишине. Затем постепенно разговор возобновился — приглушенный, негромкий гул. Люди благоговейным шепотом говорили о том опыте, который им всем довелось пережить, и недовольство соседствовало в их голосах с гордостью от пережитого.

—Бвай, ты видел, как он пробороздил по стене?