Майк Телвелл - Корни травы

Непрерывный ритм рабочих песен, песен мужчин, непристойных и агрессивных, звучал под свист серебряных мачете, и завывающий хор обрывался согласным ударом клинков, звенящих высокой нотой о древесину. Ряд мужчин, подобно многорукой машине, жестокой поступью прорубал просеку в тропическом лесу. Айван бегал туда-сюда и разносил ковши с холодной водой мужчинам, которые останавливались только для того, чтобы влить в себя галлоны воды. И вода, казалось, тут же просачивалась сквозь их кожу, проступала потоками пота и превращала мужчин в блестящие на солнце полированные статуэтки из черного дерева; штаны их промокали до нитки и вокруг ступней образовывались маленькие лужицы. На их плечах и спинах вздымались горы мускулов, словно клубки огромных змей, борющихся под кожей, а вены напоминали реки на географической карте. Заросли шаг за шагом отступали под натиском сверкающих клинков и изобильного буйства необузданных песен, которые наполняли сердца радостью и приводили руки в движение. Айван любил эту грубую телесность, этот сладковатый запах сырой черной земли, открываемой солнцу, орошаемой потом и оживающей под песнями.

В полдень, когда солнце достигало зенита и долина превращалась в гигантскую жаровню, мужчины отдыхали. Тогда приходили женщины и мисс Аманда, сгибаясь под тяжелой ношей с едой, — они несли подносы с ямсом, бананами, круглыми пирогами под названием «завяжи-зубы», жареное козье мясо, проперченое так сильно, что глаза и нос разбегались в разные стороны, а пот струйками брызгал из пор. Усевшись в тени, мужчины поглощали громадные порции пищи, изрядно потея от перца и запивая еду глотками белого рома. Когда Айван попробовал ром, он обжег себе рот и горло, а в животе у него загорелся огонь. Мужчины смеялись над тем, как он задыхается и обливается слезами.

— Как вы можете есть такую острую пищу да еще запивать ромом? — спросил он, когда к нему вернулся наконец дар речи.

— Все в порядке, молодой бвай, — объяснили они, все в поту. — Один жар прогоняет другой.

Для него их слова пока еще ничего не значили.

В тот день после отдыха Джо Бек и получил свое прозвище. Когда все мужчины поели, а женщины забрали котелки и ушли, снова началась работа. Джо Бек затянул песню, которую он в присутствии женщин никогда не пел.

Джо только что женился, и потому мужчины, услышав его песню, принялись смеяться. Но Джо не знал того, что его молодая жена, высокая, пылкая черная девушка по имени Жемчужина, забыла, возможно, с умыслом, котелок и теперь вернулась полюбоваться на своего мужа за работой. Ее-то голос и прервал мужской смех.

—Ну-ка, Джо Бек, спой эту песенку еще раз. Что-то я плохо ее расслышала.

Джо Бек обернулся и увидел, что Жемчужина стоит рядом, руки-в-боки, глаза полыхают пламенем.

— Но… Но я ничего не говорил, любовь моя… — начал было Джо.

—Ты выдал себя, я слышала, что ты пел. Значит, если все так плохо днем, когда ты со своими друзьями, — ты и ночью это припомни, скажи, что сгорела в море, ты понял, любовь моя? — сказала она сладким голосом. И повернувшись спиной, зашагала с гордым презрением, величественно покачивая бедрами.

—Но… Но я ничего не говорил, любовь моя, — принялись дразнить мужчины, имитируя его жалобный фальцет. — Бог мой, у жены Джо Бека горит между ног! И горит себе, горит! Не забудь об этом ночью, Джо!

С этого дня, чтобы привести его в ярость, достаточно было крикнуть: «Горит над морем». Или пропищать фальцетом: «Но я ничего не говорил, любовь моя».

Воспоминания немного охладили возмущение Айвана, и он снова сосредоточился на происходящих вокруг событиях. Подоспела еда — мужчины стали доставать жестяные тарелки, которые принесли с собой. Это была легкая закуска, поскольку работа была не тяжелая. Айваном владело желание принять позу одинокого презрения и одновременно он хотел, как и все, взять тарелку и присоединиться к обществу. Чей-то нежный голос оборвал его размышления.

—Айван, мисс Аманда прислала тебе это.