Гаррос-Евдокимов - Серая слизь

Совершенно трущобных кондиций редкостоящие одно – и двухэтажные халупы, зябкие огоньки в немногих горящих окнах. Пустырь, засыпанный толстым слоем битого кирпича. Ни единого человека на улице. В веселом месте живет девушка Тина…

Черт, это не та ли Тина… Да, это же она, точно-точно… Вспоминаю наконец… Девица эта сама была не лишена странностей – по-моему, она тогда, два года назад, пыталась убедить меня, что никакой секты на самом деле нет. Вот так вот. В общем, ее телеги в фильм не вошли.

Ну да, и еще внешность ее мне запомнилась. Действительно интересное лицо: каждая его черта сама по себе неправильная, некрасивая, но в сочетании они забавным образом как-то уравновешивали друг друга – так что на первый взгляд девка казалась страшноватой, но очень скоро впечатление менялось на прямо противоположное. И даже сильно противоположное.

И еще что-то такое вертится в башке по ее поводу…

Бог мой, ну и зрелище: на первом этаже очередного дома в окне (карниз на уровне пояса), за пыльным стеклом на широком подоконнике – целая толпа старых кукол и потертых плюшевых игрушек. Причем помещение за окном, кажется, нежилое.

Так, дом 18 – значит, где-то совсем здесь… Заруливаю во двор дома 18. Дряхлый красный “эскорт” с драной матерчатой крышей. Между деревьями – веревка, на веревке – огромная дырявая тряпка. А это как понимать – корпус древнего большого телевизора: только пластиковая коробка, раскрашенная под дерево, – на колесах детской коляски? Ага, ну совсем в стиле – одноразовые шприцы в луже… Покривившийся деревянный балкон на втором (и последнем) этаже, окошко без стекла. Смутное бормотание непонятно откуда. И – по-прежнему никого в поле зрения.

В глубине дворика, за кустами, в окружении щелястых сараев – еще один дом, одноэтажный. Явно нежилой – окна заколочены, крыша просела. Нет, не может быть… Оглядываюсь. Ну, если не он, то где тогда двадцатый? На всякий случай иду в сторону развалюхи. Что-то бесшумно мелькает над самой головой. Бумажный самолетик. Кто запускал? – верчу головой: непонятно. Единственная версия – из того самого окошка (снова пустого). Ну-ну.

Делаю несколько шагов в сторону и вынимаю из грязи приземлившийся самолетик. Уже взяв в руки, понимаю, что в нем странного – он из старой, желтой совсем, газеты. С ума сойти: “Атмода”!

Осторожно разворачиваю (все равно рвется): да, русская “Атмода” (первая полоса), номер от 4 сентября 1989 года. Десять лет мне было… Бласт фром зэ паст.

А ведь это и правда дом номер двадцать – с забитыми окнами (и пустым дверным проемом, за которым темень). Даже табличка сохранилась – ржавая насквозь. Черт, значит, то ли я напутал, то ли Тина… Нет, погоди, она сказала: седьмая линия, дом двадцать, так? Так. Значит, не мой косяк. Только от этого не легче… Чего теперь делать?

Дьявол, хоть кого бы спросить…

И тут – замечаю. У порога дома двадцать – нехилая лужа, в луже плавает кораблик. Бумажный. Тоже желтый, из старой газеты. Что за сюр…

Осторожно поднимаю, стряхивая воду. Это вообще какая-то порнуха, порнушная газета… О, какая замечательная фотка. Вторая полоса. На обороте первая. “Давай!” А, ну конечно. Не менее знаменитое в своем роде латвийское издание. Дата?.. 25 мая 1995-го.

Вздрагиваю – начинает протяжно, громко, квакающе орать ворона на ветке соседнего дерева.

Тут я осознаю, что мандражу. Я ничего не понимаю, и хотя бояться пока вроде нечего – но инстинктивная тревога, оказывается, уже некоторое время тихонько резонирует из района диафрагмы, и сейчас резонанс дошел до сознания. Я опять верчу головой, пялясь в густеющие на глазах сумерки, – но все так же тихо и пусто в голых кустах, между распадающимися сараями, в доме.

Дом. Номер двадцать. Раззявленный проем, из которого несет мочой. Мне совершенно туда не надо.

Но ведь это же не просто так – эти газетки. То, что кораблик плавал в луже у самого входа.

Четвертое сентября восемьдесят девятого, двадцать пятого мая девяносто пятого. Эти даты должны что-то означать? Что произошло в эти дни? Бесполезно… Тина.

Что, блин, за шутки, Тина?.. (…Разговаривала с Яценко… Не было никакой секты…)

Я перешагиваю лужу, перешагиваю порог. Опять в потемки лезть… Дико охота (рука непроизвольно тянется к пластырю). Но потемки вовсе не такие густые – свет, пусть слабый, проникает и сквозь дыры в крыше, и сквозь щели между досками на окнах. Видно мусор на полу, отдельно взятую велосипедную раму. Прихожую видно, две двери – два проема, вернее: тоже без дверей.