Гаррос-Евдокимов - Серая слизь

В позе и взгляде этой белобрысой козы ясно прочитывается: “А откуда мне знать, что это не ты ее с балкона переправил?”

– Я надеюсь, вы не думаете… Пожатие плеч:

– Я не знаю, что думать. Твою же мать.

– Оля… Вы с ней в тот вечер сидели в “Красном”. Ну хоть вам она чего-то говорила?..

Пауза.

– Да то же самое она мне говорила… В смысле, не говорила, в виду имела. Что у вас… все непонятно. От работы оторвала, попросила пойти с ней, посидеть, кофе выпить… потом слинять по-тихому.

Киваю сам себе, еще шагаю вперед (Оля шарахается влево), беру картонный стаканчик из стопки, нацеживаю “венденовской” воды из синего краника и пью залпом.

Мне повезло: из двух “викболдсовских” барменш (бар-вуменш?), Тони и Мары, сегодня работала вторая – как и в тот чертов день.

– Привет. Абсента двадцать пять. – Я навалился грудью на стойку, беря быка за рога. – Мара, я насчет Сашки Князевой. Ты же знаешь, что с ней случилось, да?

Ага, растерянность, но не просто растерянность: растерянная озабоченность, словно она не знает, как себя вести, не хочет, всегда не хотела этого разговора – но и никогда не сомневалась, что рано или поздно вести его придется.

– Мара, ты же понимаешь, что я не просто так спрашиваю. Скажи, Сашка в тот вечер тебя о чем-то просила?

– Н-ну… да, просила…

– Позвонить ей, когда я к вам зайду, да? Она сказала, что у нас с ней все сложно и ей очень нужно со мной поговорить, да?

– Н-ну… Да.

– Спасибо, Мара… Абсента-то плесни. Ага, палдиес. Сколько с меня? Лат? Кстати, ничего у нас с Сашкой не было…

– Куда тебя, в Иманту? Мы скатываемся с пологого горбика Вантового моста в ложбину Кипсалы, слева наваливается и отваливается назад намеченное дежурными строительными огнями незавершенное еще, но уже безусловное уродство недоскребного “Солнечного камня”: всего за пару лет таинственного бума недвижимости Ригу успели изувечить сильнее, чем за полвека советского провинциального псевдомодернизма – и веселуха только начинается…

– Ну, если не спешишь…

– Да я-то не спешу. А ты как?

– А я по жизни никуда не спешу. Я человек свободный. Праздношатающийся.

– Хорошо тебе…

– Да в общем не жалуюсь. Минуем съезд возле “Олимпии”. Мельком думаю, что направо в Иманту было бы быстрей, но Санька, наверное, сама знает, что делает.

– Забавно… Еще когда мы познакомились, ну, в универе, – ты точно так же говорил…

– Что?

– Ну вот это: “Не жалуюсь!”

– Серьезно?

– Ага… Ты, кстати, с тех пор вообще мало изменился. Под зеленый проскакиваем перекресток со Слокас и едем прямо – по Калнциема.

– Слышь, Саш…

– А мы через меня поедем. Через Золик. Если ты не против… Я просто в “Юск” хотела заскочить. Ты же вроде сказал, не спешишь…

– Да не, конечно, мне-то чего… А че, правда не изменился?

– Ага. Совершенно.

– Странно. Мне казалось, я должен был измениться здорово…

– Ты имеешь в виду внутренние ощущения?

– Ну… Да не только. За последние годы все как-то стало совсем другое. И внутри, так сказать, и снаружи. И ощущения, и люди, с которыми общаешься, да все…

– Да? У тебя тоже?

– А у тебя?

– На самом деле… Повышая тон, начинает пиликать мобила. Не моя.

– Дэн, подкинь, пожалуйста… сзади, в сумке…

Перегибаюсь к заднему сиденью, подхватываю сумочку, даю ей. Какая-то знакомая мелодия, только из-за сотовой полифонии трудно опознать… Сашка, не глядя, сует руку, и – даже не вытащив телефон до конца – что-то жмет: мелодия затыкается.

– Спасибо… Кинь обратно… На самом деле очень странное чувство у меня… Как бы сказать… Черт, жалко, знаешь, что как-то никогда не получается нормально поговорить…

– Ну да… Ну смотри, может, заскочим еще куда, потрепемся… Как у тебя со временем?

– Слышь, а может, ко мне?.. Тут я вдруг соображаю, что у нее мобила играла.

Роллинговскую “Paint it Black”.

Он и на самом деле был ФЭД. Только не Феликс Эдмундович Дзержинский, конечно, а Федор Эрнестович Дейч. Действительно немец – на четверть. Только не из прибалтийских (тех после Молотова и Риббентропа в сороковом репатриировали практически всех), а из поволжских. Которых, впрочем, тоже поголовно переместили – но в прямо противоположную сторону по карте. В Казахстан, где Федькин дед женился на аборигенке. Так что отец его, по каким-то тогдашним соображениям не ставший записываться в паспорте немцем, значился в пятой графе как казах. Эрнест Дейч, казах. А следом за ним и Федька – в своем негражданском alien’s passport’e: kazahs. С материнской стороны смесь у него, кстати, не менее дикая – там и вовсе мордва, белорусы, армяне, молдаване, кажется, кто-то еще, не помню уже, кто…