Алексей Рыбин - Бес смертный

С Сатировым мы не то чтобы подружились – нам неожиданно стало легко общаться. Нам было приятно сидеть вдвоем и тихо выпивать. Может быть, это и называется дружбой – когда встречаются двое мужчин и молча пьют. При этом оба чувствуют себя абсолютно комфортно, при этом оба отдыхают, при этом оба, можно сказать, в каком-то приближении счастливы.

Собирались мы у меня дома – к себе Сатиров не звал. Многочисленное семейство не давало возможности двум мужчинам спокойно отдыхать. Тем более что мужчин в скором времени стало трое.

– Главный гад там Виссарионыч, – просвещал меня Сатиров. – Сука позорная. А Карл – он просто служивый… Умный, между прочим, дядька.

– Да я в курсе, – отвечал я.

Вот этот самый служивый, а именно Карл Фридрихович, совершенно неожиданно и влился в наше мужское алкогольное братство. Чего я на самом деле не ожидал – это такого поворота событий и таких перемен в отношениях с моим куратором.

После того как торжественное открытие рок-клуба состоялось и работа его пошла – как-то сразу очень споро и словно по накатанной колее (ребята объясняли это собственным профессионализмом и энтузиазмом, я же был склонен думать о профессионализме и энтузиазме кураторов из полиции нравов), – делать мне по этой линии стало практически нечего. Оставалась другая линия – прямая и ясная, – и я ей следовал.

Гитарист Женька был первым, но не последним из тех, кого я слил Карлу Фридриховичу. Молодежи, желающей потрясти мир своей музыкой, оказалось столько, что я черпал и черпал из бурлящего котла, а там не уменьшалось. В кабинет Карла был отправлен девичий дуэт – слишком уж яростные блюзы пели Нина и Валя. Трио, которое исполняло музыку, отдаленно напоминающую ранний «Крафтверк», забрал себе Рудольф Виссарионыч. В общем, дело шло, и я втянулся. Удивляло меня то, что стыдно мне совершенно не было. Я довольно холодно относился к своей новой работе, и она меня, если честно, вообще не трогала. Иногда только я начинал нервничать, чувствуя, что куратор приберегает меня для чего-то очень важного и пока мне неизвестного.

Я попытался навестить Отца Вселенной, но в больницу меня не пустили, сказав, что Соловьев лежит в реанимации и что состояние его внезапно ухудшилось, а непонятно откуда взявшийся полицейский ухватил меня за рукав и, очевидно, зная мой статус, доверительно шепнул, что с Отцом Вселенной все в порядке и что мне просто не стоит сейчас к нему ходить. Не время, мол. Чаще всего мы собирались вот так, как сейчас, – втроем, но иногда Карл приводил девчонок из «Бедных людей» – либо знакомых мне виолончелисток, либо каких-то других. Про мою работу мы почти не разговаривали.

В клубе же, как я понял, ребята под управлением Сухорукова, который числился моим заместителем, развили бурную деятельность. Концерты теперь проходили каждую неделю, на некоторые я ходил – только для того, чтобы просидеть три часа за кулисами с коньяком и бутербродами с икрой: слушать самопальный рок я не хотел. В общем, я утвердился в роли свадебного генерала и даже начал полнеть.

– …По пол-литре? – повторил Сатиров.

– Тогда уж по литру, – сказал я.

– Какой еще Джонни? Ты что, совсем затормозил, Брежнев? Какой Джонни?

– Ладно тебе. Рядом с тобой сейчас стоял парень. Ты с ним говорила.

– Да. Только не парень. Мужчина стоял один. – Полувечная криво улыбнулась. – А люди в вашем городе небогатые живут.

– В каком смысле?

– Да снять меня хотел мужчина. А я с ним стала договариваться. Интересно мне было, на сколько я по здешним расценкам потяну. Поговорили.

– И что? – спросил я. Глупо довольно спросил, но ничего другого в голову не лезло.

– Не сошлись.

– А-а.

– Я его послала, он и ушел.

– Послала. Мог ведь и по ушам тебе дать.

– Мог, не мог, какая разница? Не дал ведь. А ты где пропадал?

Мне вдруг стало не по себе. Полувечная не разубедила меня, да, кажется, и не слишком старалась это сделать. Я готов был поклясться, что буду целый год слушать песни Кобзона, если тот, кого я только что видел, – не Джонни. Покойный Джонни. Как принято считать.

– Что? – спросил я, забыв вопрос журналистки. – А ты это… Принарядилась…

Платье Полувечной с виду тянуло больше чем на тысячу баксов. А может, на пятьсот – я не слишком разбираюсь в женской одежде. Для меня главное, чтобы она горячила мою кровь и лишала меня здравого смысла.

– А камера твоя где? И все остальное?

– В одном месте оставила. Когда ты сказал, что должен съездить по делам, я решила заглянуть к своей подружке.