Алексей Рыбин - Бес смертный

Если посмотреть с той стороны, что я собой представляю? Я и мои друзья – те, что еще живы? Либо психи, либо просто уроды. Алкаши, наркоманы, маньяки или натуральные болваны. Недоучки, недоумки. Бездельники. Некоторые умирают в говне и нищете, некоторые богатеют, но остаются такими же недоделками, как и в юности. Жадные, злые и завистливые козлы.

Гордые своей исключительностью. Нарожали детей, воспитать не могут. Разводятся, женятся, снова разводятся. Лечатся от алкоголизма и страдают сердечной недостаточностью. «А если бы он не пил, – говорят поклонники на могиле, – не смог бы написать того, что написал, создать то, что создал…» Ну, не создал бы, не написал. Был бы жив и сделал бы счастливыми своих жену и детей. Или жен и детей. Так нет же. Друзья, рыдая, на поминках упиваются в драбадан и потом сами умирают от запоев. Были случаи.

Не надоело мне это? Надоело, если честно. Я ведь близко и не общаюсь уже ни с кем – ни с кем из тех, «идейных». Вот с Русановым дружу. Преуспевающий литератор. С ним спокойно и не нужно скакать по крышам во время облавы на «неформалов». Еще кое с кем общаюсь – если бы о них узнал Отец Вселенной, ни на один концерт меня больше не позвал бы. Надо мне это? На хер, на хер. И синяки еще…

Я смотрел по утрам в зеркало – синяки таяли, и каждый новый день был светлее предыдущего.

«Займись делом, Боцман, – говорил мне тогда в кабинете Карл Фридрихович. – На старости лет поработай как человек. Не пробовал смеха ради поработать? Тем более что работа твоя будет практически и не работа, а так – одно веселье… Деньги хорошие, уважение, свобода, наконец, о которой вы все столько уже лет пиздите. А слова – они ведь не больше, чем слова. „Стучать“. Ну и что. Стучать можно по-разному. Стучать и терять совесть – это разные вещи. Стукач и подлец – это вовсе не синонимы. С какой стороны посмотреть. Разведчик, контрразведчик – стукач или герой? Зорге, например, Рихард… Стукачи – это подружки обманутых жен и приятели рогатых мужей, которые отравляют им жизнь больше, чем сам факт супружеской измены, о которой и без них все известно. Вот это стукачи…»

«Ладно, Карл Фридрихович, что вы мне тут вешаете, как школьнику? Не маленький. Эти байки оставьте для проштрафившихся студентов… А мы с вами люди взрослые, так ведь?» – отвечал я.

«Вспомни юность свою боевую, – не унимался Карл Фридрихович. – Рок-клуб вспомни. Кто его сделал? Органы. Хорошее было дело? Хорошее. Для вас же, уродов, любимое заведение. Как на праздник бегали. А стучали там кто? Назвать фамилии? И что? Это тайна? Их кто-то теперь ненавидит? Кто-то их подверг остракизму, кто-то не слушает их песни? Кто-то им морду бьет? Или ты не знаешь, кто тогда информацию органам сливал?»

«Ну, знаю», – хмуро отвечал я и махал рукой, дескать, не надо ворошить старое и все такое.

«Нет уж, давай разберемся!» – шипел вредный Карл Фридрихович.

Разбирались долго. Мне все было ясно с самого начала, но Карл говорил и говорил – о том, какой у меня тонкий вкус, о том, как я разбираюсь в людях, о том, что есть отличные, умные, хулиганистые ребята, которые перебесятся и станут гордостью страны, а есть откровенный криминал, который нужно выжигать, выстригать и выкашивать, о том, что жизнь наконец в государстве наладилась и нужно стараться, чтобы она снова не сползла в болото смут и волнений, бедности и всеобщей озлобленности.

Рудольф Виссарионович иногда вставал, прохаживался по кабинету и как будто про себя бормотал: «Отпечатки пальцев по всей квартире… Свидетели… Кровь… Сперма… Что делать, что делать? Как все это объяснить? Как свести концы с концами?… Сложное положение, невиновность доказать практически… Не знаю, не знаю…»

Ночью Карл привез меня домой на своем «БМВ». Поднялся в квартиру, достал из портфеля бутылку водки, мы выпили, покурили, я был благодарен офицеру за то, что он наконец перестал расписывать передо мной все прелести работы сексота и просто пил и слушал музыку, по которой я успел сильно соскучиться.

Офицер походил вдоль моих стеллажей, разглядывая диски, потрогал пальцем старый «Гибсон», застывший на подставке в углу, покрутил ручки комбика.

– Слушай, – сказал он, вернувшись к стеллажам. – Я возьму у тебя пару дисков. Скопирую, верну.

– Пожалуйста.

Карл взял первый «Фэмили», «Таго Маго», вежливо попрощался и отвалил.

Недели три я посвятил теории. Почитал Солженицына, Аксенова, старые журналы – «Новый мир», «Нева»: они валялись у меня в стенном шкафу много лет, выбрасывать было лень, а ставить на полки – глупо. Журналы пылились, бумага крошилась, только грязь одна, а пользы никакой.