Эдуард Тополь - Русская дива

— Господин Раппопорт? С тремя «п», не так ли? Это полковник госбезопасности Олег Барский. Вы помните меня? Мы с вами виделись на шереметьевской таможне семнадцатого июля прошлого года. Вспомнили? А теперь откройте, пожалуйста, ваш еб…ый «Нью-Йорк таймс». Видите фотографию этой женщины — общественного обвинителя по делу Рубинчика? Насколько я знаю, вы в своих письмах называете ее «моя единственная любовь». Правда? Так вот, включите свое жидовское воображение. Потому что сегодня ночью я буду ее еб…!

И — положит трубку. И пусть его за это даже разжалуют из КГБ — это будет лучшим русским эпилогом к еврейской легенде о Раппопорте с тремя «п»! Ради такого эпилога стоило месяцами искать ту беспроигрышную комбинацию, которую он своим чутьем увидел в банальном доносе об аморальном поведении журналиста Рубина. Стоило охотиться по всей Сибири за жертвами этого «любожида», унижаться до подставки ему этой бляди Наташи и играть в опасную игру с самим Андроповым, уходя от поиска «простой русской женщины-адвоката из провинции» и подсовывая вместо нее Анну Сигал.

Но теперь, когда все было готово и расставлено для финальной атаки, зверь не вылезал из норы! Иосиф Рубинчик не увольнялся из редакции и не обращался в ОВИР за разрешением на эмиграцию! А без этого, по решению Андропова, его нельзя было трогать. И вся операция, которая еще недавно развивалась так красиво и стремительно, забуксовала на месте, а если честно — просто сорвалась, полетела коту под хвост!

Конечно, Барский знал, в чем он просчитался. Рубинчик, напуганный салехардским инцидентом, не ринулся в ОВИР, чтобы побыстрей удрать за границу, как делают это все жуликоватые евреи, над которыми повисают следственные органы. И не стал искать связей в высоких инстанциях, чтобы остановить салехардскую «телегу», сунуть ее под ковер и замять скандал, как сделал бы это любой нормальный журналист его ранга. Нет, вместо всего этого он просто запил! По-русски: он не выходил на работу, а с утра отправлялся в пивную в парке «Сокольники» и напивался там с какими-то хмырями, бичами и алкашами, а к вечеру добирался на метро до Дома журналиста на Суворовском бульваре и, стреляя у знакомых журналистов по рублю (а его знала вся журналистская Москва!), доводил там себя уже до положения риз.

Когда Барскому впервые доложили о том, что Рубинчик запил, он отмахнулся: евреев-алкашей не бывает! И только когда оперативная слежка подтвердила ежедневные запои Рубинчика, Барский испугался всерьез: черт возьми, кого же прокуратура предъявит публике? Алкоголика?

Разъярившись, в бешенстве, Барский организовал четыре рейда милиции в сокольнический пивной бар, и Рубинчика в числе других алкашей увозили оттуда прямо в вытрезвитель. Там врачи устраивали ему болезненные анализы крови на алкоголь, изнурительные промывания желудка, пытки ледяным «отрезвляющим» душем и истязания ночлегом на голом кафельном полу в холодной камере. После чего, как обычно, звонили его жене, требовали уплатить штраф и забрать мужа домой. И только в четвертый раз, наблюдая с улицы, из машины, за выходом Рубинчика из вытрезвителя, Барский по мелкому торжествующему жесту, с которым Рубинчик предъявил жене «Акт о пребывании в вытрезвителе», понял тайную игру этого мерзавца.

Рубинчик своим запоем отмазывался от требований жены подать документы на эмиграцию! А он, Барский, своими приказами арестовать Рубинчика и пропустить его через вытрезвитель подыгрывал, оказывается, этому Рубинчику в его игре!

Да, этот мерзавец, этот «любожид», этот развратник, которого захватили с поличным и над которым уже висел меч правосудия, не хотел уезжать из России! Это было невероятно, немыслимо, это противоречило всякой логике — ведь его жена уже трижды нарывалась на уличных хулиганов-антисемитов (правда, без применения силовых методов воздействия), его детей уже открыто обзывали в детсаду «жидами», а он все еще цеплялся за свое советское гражданство!

Лишь после третьей бессонной ночи Барский нашел этому объяснение. Во-первых, эти евреи уже тысячу лет, с момента их поселения в Киеве при князе Игоре, мертвой хваткой держатся за русскую землю, и никакие массовые погромы, даже Богдана Хмельницкого в семнадцатом веке или знаменитые украинские и белорусские погромы в начале этого века, не смогли оторвать их от России. Словно медом им тут намазано!

А во-вторых, что этот Рубинчик будет делать на Западе? Кому он там нужен — журналист, умеющий говорить и писать лишь на русском языке? И — самое главное! — разве он найдет там таких красивых шестнадцати-, семнадцати- и восемнадцатилетних дур, которые за просто так, даром и черт знает по какой причине сами улягутся в его постель да еще будут орать «Я люблю его!», как эта юная проблядь Наташа?!