Эдуард Тополь - Русская дива

— писал в десятом веке Ибн Фадлан.

Рассвет высветил оконное стекло. Рубинчик лег возле Ольги. Согреваясь ее теплом и понимая, что не может и не сможет уснуть, он взял с тумбочки одну из книг, которые лежали там невысокой стопкой. На буро-коричневой матерчатой обложке было вытеснено потемневшим золотом:

ПИСЬМА И БУМАГИ ПЕТРА ВЕЛИКОГО

(АРХИВ КНЯЗЯ ФЕДОРА КУРАКИНА)

Санкт-Петербург, 1890 год

Он с любопытством скосил глаза на спящую Ольгу — где она взяла эту книгу? — открыл тяжелый том, и тут же большой чернильный штамп бросился ему в глаза:

Библиотека КГБ СССР

Книга выносу не подлежит.

Инвентарный № ПК.674/75

Он в ужасе посмотрел на свою возлюбленную и непроизвольно, инстинктивно отодвинулся от нее. Так резко, что она потянулась во сне и прильнула к нему всем телом. Но он отстранился:

— Где ты взяла эту книжку?

— У папы. Это из их библиотеки, — проговорила она, не открывая глаз.

— Он работает в КГБ?

— Да. А что? — Она открыла глаза, сонные и по детски невинные.

— Что он там делает?

— Не знаю. Наверно, шпионов ловит. Он живет отдельно. Я же вам говорила: мама развелась с ним десять лет назад, вышла замуж за дипломата и уехала на Кубу.

Он смотрел на нее, боясь поверить в ужасную догадку, которая пронеслась в его мозгу.

— Как твоя фамилия?

— Барская, — сказала она. — Вы знаете папу?

Рубинчик поднялся с кровати и стал закуривать, нервно ломая спички и выбрасывая их через форточку за окно. Утренняя Москва, уже освещенная восходящим солнцем, лежала перед ним. В этой Москве он наконец нашел легендарный идеал русской красоты и женственности. Больше того, он влюбился в эту девчонку и только что имел ее всю ночь. А она оказалась дочкой полковника Барского, на чье имя адресованы все доносы и рапорты сибирских управлений КГБ о его, Рубинчика, «аморальном» поведении. Если этот Барский узнает о том, что он, Рубинчик, спит с его дочерью, он оторвет ему яйца и четвертует в подвалах Лубянки без всякого суда!

— У тебя есть его фото?

— Конечно, — Оля подошла к нему сзади и прильнула к его спине всем своим прекрасным и теплым голым телом. А левой рукой открыла книжный шкаф, сняла с полки фотоальбом и, откинув обложку, поднесла альбом пред очи Рубинчика. На первой странице альбома была фотография того самого мужчины с медальным профилем орехового лица, который в Салехарде руководил налетом милиции на гостиничный номер Рубинчика.

— Не бойтесь, — сказала Оля. — Мой папа замечательный человек. Он не сделает нам ничего плохого, клянусь!

Рубинчик саркастически усмехнулся:

— Конечно! И Андропов замечательный человек.

— Юрий Владимирович? Вы знаете его? — радостно воскликнула Оля. — Он прекрасный человек! Он мой крестный отец!

— Что-о??! — изумленно повернулся к ней Рубинчик.

На сей раз это был не ампирный ресторан «Армения» и не куртуазные «Бега», а пустое по утрам деловое кафе на первом этаже гостиницы «Националь» с огромными, во всю стену, окнами на Манежную площадь и Кремль. С лепными потолками, белоснежными скатертями на столах и серебряными фирменными приборами, завернутыми в накрахмаленные льняные салфетки и оставшимися, видимо, еще с тех времен, когда это кафе было излюбленным местом Маяковского, Мейерхольда, Пастернака, Олеши, Михоэлса, Светлова, Станиславского, Булгакова, Дунаевского, Эйзенштейна, Уткина и других звезд довоенной поры. Ни одного из них уже нет в живых, лишь неторопливые пожилые официантки «Националя» помнят теперь их щедрые чаевые, бесконечные розыгрыши и гениальные остроты. Даже в пьяном виде им не изменяло остроумие. Рассказывают, что Михаил Светлов, набравшись, наткнулся при выходе из ресторана на адмирала в парадной форме, но принял его за швейцара и сказал: «Швейцар, такси!» «Я не швейцар, я адмирал!» — оскорбился адмирал. «Тогда — катер!» — сказал Светлов. А другой завсегдатай этого кафе пришел сюда как-то в свитере с нарисованной от руки горизонтальной полосой. «Что это у вас за полоска такая на свитере?» — спросила кокетливая официантка. «А это линия налива», — был ответ.

Впрочем, в те достопамятные времена и официантки были раза в три понятливей, моложе и расторопней, а к сегодняшнему дню приобрели не только излишний вес, но и надменность к измельчавшей публике — провинциальным командированным, богатым аферистам и партийным чиновникам полутяжелого веса и калибра. Впрочем, именно эти крахмально-чопорные скатерти, надменность официанток и высокие цены еще удерживали «Националь» от того, чтобы не скатиться с высоты былого величия в простую «точку общественного питания», и позволяли держаться хотя бы на уровне элитного делового кафе.