Эдуард Тополь - Русская дива

— Вы когда-нибудь пробовали увести актера со сцены? Да еще при таком успехе?

И действительно, успех у Герцианова был абсолютный.

— …И до того у нас в стране дошла забота правительства о евреях, — вещал он толпе, — что никого не отпускают жить за границу — если вы, или какой-нибудь узбек, или украинец напишете заявление, что желаете уехать на Запад, так вас за это сразу в дурдом, вы же знаете! А евреям опять привилегии. Особенно если ты не очень нужный еврей — жулик, лентяй или какой недоразвитый и хочешь в Америку — пожалуйста, катись! В Австралию? Скатертью дорога! В Израиль — да ради Бога, вали, сука! А толковые евреи, ученые всякие — ни-ни! Сидеть в России! Ну разве это не забота о чистоте еврейской расы?

Герцианов проводил взглядом какого-то молодого офицера-десантника, который, оставив своих товарищей, вдруг пошел к выходу, и продолжал:

— Вот, кстати, один мой друг, тоже, между прочим, моряк по фамилии Иванов, пришел в ОВИР к генералу Булычеву и потребовал, чтобы его отпустили в Израиль, потому что он еврей. «Как? — изумился начальник ОВИРа. — Какой же ты еврей? Ты же Иванов, русский!» «А я, — говорит Иванов, — чувствую, что я еврей!» «Да у тебя же и отец, и мать — русские!» А Иванов свое: «Чувствую, что еврей, и все!» Вы поняли, до чего дошло? Русские записываются в евреи! Украинцы! И даже грузины! А почему? Обленились, не хотят коммунизм строить, хотят на Западе отдохнуть…

— Атас! Милиция! — вдруг крикнули у входа в бар, куда уже подкатывал милицейский «рафик» с красной мигалкой на крыше.

«Рафик» районного отделения милиции еще не успел затормозить, как из него выскочили шесть милиционеров и напролом ринулись в бар.

Но в этот момент в баре и во всем парке «Сокольники» погас свет.

И в полной темноте, под крики и визг испуганных женщин, двое морских десантников подтолкнули к Карбовскому, Рубинчику и Кольцову маленького Герцианова и негромко сказали:

— Живо берите своего артиста и — деру! Через кусты! Мы прикроем!

Подхватив Герцианова под руки, Кольцов, Рубинчик и Карбовский ринулись в темноту, слыша у себя за спиной слепые милицейские свистки, крики, шум падающих тел и звон разбитых пивных кружек.

Но десантники, видимо, были тренированы лучше милиционеров — никто не погнался за беглецами, и через десять минут боковой аллеей они выскочили из парка. А еще через пять, уже в машине Рубинчика, которая неслась прочь от «Сокольников» по вечерней Москве, Кольцов, остывая, сказал Герцианову:

— А ты говоришь: русские евреев не любят. А тебя русские десантники спасли!

— Слава Богу, это редкий случай, — сказал Герцианов. — Если б вы все нас так любили, мы бы давно тут ассимилировались.

— Ну, на тебя ни так не угодишь, ни этак! — засмеялся Кольцов.

Высадив друзей у метро, Рубинчик отправился в свою котельную. Он был в ударе и хорошо, всерьез поработал над Книгой в эту ночь. Служба его кочегарская не требовала никаких усилий: стараниями предыдущих еврейских кочегаров — инженеров и докторов технических наук, которые, как и он, ждали в этой должности разрешения на выезд, — весь процесс подачи газа в топку и поддержание температуры в водяных котлах были отрегулированы до идеального автоматизма, а контроль за ними вынесен на четыре манометра, за которыми, при небольшой тренировке, могла бы уследить и трехмесячная обезьяна. А чтобы эта обезьяна, или дежурный кочегар, могла безмятежно спать на дежурстве, читать Пруста или заниматься научной работой, красная риска на каждом манометре была соединена с будильником. Таких котельных было в те годы в Москве несколько сот, что позволило «Мосгазу» сэкономить миллионы кубометров газа, но руководители «Мосгаза» отнесли это, конечно, на счет своего умения составлять инструкции по работе отопительной сети Москвы и получали за это квартальные и годовые премии. А кочегары — будущие эмигранты — премий не требовали, они обустраивали свои котельные и кочегарки под рабочие кабинеты, классы по изучению иврита и места проведения тихих научных и религиозных семинаров.

В котельной Рубинчика и его дневного сменщика микробиолога Шульмана стояли промышленный вентилятор величиной с самолетную турбину, старый топчан, дюжина больших и малых микроскопов, шкаф-лаборатория Шульмана с какими-то пробирками, письменный стол и переходящий по наследству от предыдущих кочегаров супермощный самодельный радиоприемник, который брал любую западную радиостанцию, невзирая на все советские глушилки, потому что антенна была выведена на самый верх трубы котельной. Еще здесь, в разных хитрых тайниках, упрятанных чуть ли не в топку и паровые котлы, хранились еврейские молитвенники, карманная «История евреев» Сесили Рут, однотомник Жаботинского, мемуары Менахема Бегина о его юношеских отсидках в сибирских лагерях, два тома «Еврейской энциклопедии» и книга еврейских сказок «Агада», тайно доставленные в СССР какими-то рисковыми западными туристами.