Эдуард Тополь - Русская дива

— Здравствуйте, — сказал он, входя в ее кабинет.

Она взяла его папку, открыла, проговорила сухо:

— Садитесь. Так. Рубинчик Иосиф Михайлович. Профессия: истопник. — И вдруг усмехнулась: — Надо же! Еще истопник! — и полукрикнула в кабинет напротив: — Сережа, у меня опять истопник!

— И у меня! — весело откликнулся инспектор из кабинета напротив.

Пирогова хмыкнула, крутанув головой:

— Все евреи стали кочегарами! Если вы уедете, кто же будет зимой страну отапливать?

Конечно, в другое время Рубинчик и сам похохмил бы на этот счет и развил эту тему до газетного фельетона, но тут ему было не до хохм. Три недели назад он с помощью Ильи Карбовского действительно устроился на работу ночным истопником в котельную, как делали это многие евреи-ученые перед подачей документов на эмиграцию — во-первых, чтобы не брать характеристику из своих высокоранговых учреждений, а во-вторых, кочегар и дворник — самая низкая ступень советской социальной лестницы, с этой работы не увольняют даже за диссидентство, и потому в последнее время в Москве развелось уже немало дворников и кочегаров с научными степенями.

— А предыдущее место работы? Где у нас копия трудовой книжки? — сказала Пирогова самой себе, листая папку Рубинчика. — Ага, вот! В конце. Ну-ну! Сотрудник «Рабочей газеты», уволен по собственному желанию в июне. — И Пирогова с притворным изумлением глянула на Рубинчика: — Что это вы вдруг? Из такой газеты — в котельную. А?

Конечно, он видел по ее глазам, что она издевается над ним, но у него было объяснение.

— Видите ли… — Он достал из кармана пиджака справки из вытрезвителя. — У меня проблемы со спиртным.

Пирогова с недоверчивым, но теперь уже и с натуральным интересом стала разглядывать милицейские протоколы о приводах гр. Рубинчика И. М. в милицию в нетрезвом состоянии и аналогичные акты из медвытрезвителей. Похоже, такие документы, да еще добровольно, ей приносили впервые.

— Гм… Запои?… Сколько вы проработали в газете? — Она опять заглянула в его трудовую книжку. — Десять лет! Ого! Я, между прочим, регулярно читаю «Рабочую газету», но не помню такой фамилии. Или вы там под псевдонимом печатались?

— Н-да… Иногда… — вынужденно признался Рубинчик, чувствуя как потеют ладони рук и ноги под коленками.

— И какой же был ваш псевдоним?

— Рубин.

— Ах, так это вы — Рубин?! — воскликнула Пирогова таким тоном, словно только теперь что-то щелкнуло в ее голове и разом свело концы с концами. Но тут же притушила голос и опустила глаза к его документам: — Как же, читала, читала… — и вдруг закрыла папку, вложив в нее документы из вытрезвителя: — Хорошо. Можете идти. Результат вам сообщат по почте, как обычно.

Рубинчик встал, не зная, радоваться ли ему, как предыдущему просителю, или, наоборот, впадать в отчаяние и срочно нырять в новый запой. Но даже и мучаясь этой дилеммой, он, выйдя из ОВИРа, вдруг почувствовал огромное облегчение. Потому что, во-первых, кончились эти круглосуточные терзания «ехать — не ехать, подавать — не подавать». А во-вторых, оказалось, что, подав документы, он вдруг ощутил гордость за свой поступок. Словно, добровольно пришив на грудь желтую звезду, он геройски вышел на Унтер ден Линден 1940 года. Во всей России такое чувство испытали, наверно, только семь русских диссидентов, когда в августе 1968 года подняли на Красной площади плакаты против уничтожения советскими танками Пражской весны. О, конечно, то были герои — не нам чета! Но, с другой стороны, разве каждый еврей, подавший на эмиграцию, не плюнул тем самым в лицо всей этой империи с ее танками, спутниками, бесплатной медициной и лучшим в мире балетом?

Выйдя из ОВИРа, Рубинчик, как и все евреи до него, гордился собой так, словно он, как та русская семерка, тоже вышел на Красную площадь с антисоветским плакатом. «Теперь, — говорил он мысленно тем же ментам, перед которыми только час назад втягивал голову в плечи, — теперь вы можете делать со мной что хотите! Можете выбить мне зубы, надеть наручники и отправить в Сибирь, как отправили Щаранского, Гинзбурга, Слепака и еще десятки, но я уже не ваш, не советский, не раб КПСС. Я сделал свой выбор».

И он дерзко, с вызовом посмотрел этим ментам в глаза и впервые за весь день обменялся со своими товарищами по очереди родственной улыбкой, не зная, что именно в этот момент инспектор Пирогова уже поднялась на третий этаж, вошла в кабинет начальника ОВИРа генерала Булычева и молча положила на его стол папку с документами. Теперь на этой папке стоял четкий штамп «Входящий номер 078/Р741» и было написано каллиграфическим женским почерком: