Ирвин Уэлш - Тупая езда

Я ловлю на себе очередной взгляд этого чмошника Ренвика: сучий потрох, на его самоуверенном, но все равно ослином крестьянском лице такое гнусное выражение, как будто он знает что-то, чего я не знаю. И уж будьте уверены, никакого отношения к гольфу это его знание не имеет!

У нас обоих по 74 очка, и мы на последней лунке, пять ударов, 490 ярдов, самая длинная лунка на этом поле, я молю о том, чтобы победить этого задыхающегося шотландского шарлатана.

Если у Тебя много дел, Господи, то, пожалуйста, не обращай на меня внимания, ведь я ищу совета в таком, казалось бы, совершенно легкомысленном деле. Но я заговорил об этом лишь потому, что уверен: Твоя сила и проницательность не знают границ. Как я говорил в «Лидерстве 2: Бизнес-парадигма»: «В бизнесе нужно стремиться к тому, чтобы быть подобным оку Божьему — все видеть и все знать. Разумеется, вам никогда не достигнуть такого совершенства, но Господь любит дерзающих и дерзновенных». (Я не имел в виду, что Ты падок на лесть; черт возьми, да этот отвратительный плод тщеславия — смертный грех.) И все же, пожалуйста, дай мне силы и зоркости, которые позволят одолеть и этого шотландского алкоголика и безбожника, и жестокосердного скандинавского социалиста-материалиста. Ибо Твое есть Царство и сила и слава во веки веков, аминь.

И в этой темной земле с ее хмурым, синюшным небом Он услышал мои мольбы! Колоссальный заброс через фервей [35] Фервей (англ. fairway — центральная аллея с гладко выстриженной травой) — относительно ровная часть поля, трава на которой имеет среднюю длину; занимает большую часть поля. , затем блестящий, резкий удар на лужайку шестым айроном и, наконец, под жесткими порывами ветра, короткий щелчок прямо в лунку! Настоящая ласточка! В итоге у этого хуесоса Ренвика на один удар больше! Я чувствую, как в груди у меня поднимается чувство божественного триумфа, и наконец на меня снисходит: и это я еще плачу этому бездарному придурку, чтобы он учил меня играть в гольф!

— Ну, да… хорошая партия, — неохотно хрипит это подлое создание в свитере «Прингл», пока я оборачиваюсь и ищу глазами Терри.

Вижу, что он стоит, прислонившись к зданию клуба, руки в карманы, брови нахмурены, а в глазах пустота и скука. Он даже не обращает внимания на женщину на парковке, которая нагибается, чтобы достать что-то с заднего сиденья машины, и демонстрирует всему миру свою отличную задницу. Хуже того, он весь ощетинился от негодования, когда Ренвик с видом бывалого насильника отпустил какой-то похотливый комментарий. Совсем не похоже на Терри! И лицо у него такое, что можно подумать, будто мир катится в тартарары!

Джонти знает, что теперь он не сможет сводить Джинти в «Паб без названия». Или даже в «Кэмпбеллс». Слишком плохо от нее пахнет. Эта несправедливость доводит его до слез, ведь раньше Джинти была такой чистой. Она всегда принимала душ, и не только утром, но и когда возвращалась с работы, из этих грязных и пыльных офисов, домой; первым делом она шла в душ. А как она мылась, каким средством она пользовалась — не просто мылом, а лосьоном в тюбике, с твердыми крупинками. Иногда Джонти пробовал им воспользоваться, но крупинки каждый раз его царапали. А все эти крема и парфюмы — от них Джинти так вкусно пахла, и ее кожа была такой мягкой! Не то что сейчас, теперь она совсем холодная на ощупь и от нее исходит отвратительный запах.

И еще она не просыпается: все лежит себе на кровати. Джонти удалось стереть губкой большую часть крови с ее губ и подбородка. Но она начинает плохо пахнуть. Скоро на лестничной площадке станут жаловаться, так уже бывало. Он волнуется, что они скажут: «Этот Джонти — ему не место в городе, он простой деревенский парень из Пеникуика, он не может о себе позаботиться».

Но Джонти по-прежнему очень сильно ее любит, даже после той жуткой ссоры. Здесь так холодно и сыро, и малышка Джинти так сильно изменилась, он видит это, но, когда он смотрит на нее, его шишка твердеет, как прежде. Да, он все еще любит ее. Но ему придется кое-чем воспользоваться, чтоб обоим было хорошо. В прикроватной тумбочке есть гель. И тогда он смотрит на Джинти, берет свою шишку и смазывает ее.

В квартире все вверх дном. Постельное белье воняет, как и Джинти; не так, как она на самом деле пахла, а так, как пахнет теперь. Джонти стаскивает в сторону одеяло и смотрит, как она лежит на кровати, такая холодная, совсем другая. Он залезает на кровать и поправляет челку Джинти так, чтобы она падала на глаза, — иногда так получалось само собой.