Дэвид Митчелл - Сон №9

Тишина.

Вокруг собачьей головы по полу ямы расползается пятно. Доберман скулит, спрятавшись за своего тренера. Трубачи навели на толпу автоматы. Толпа откатывается назад. Меня не должно быть здесь. К тренеру мастифа возвращается дар речи:

– Вы пристрелили лучшую собаку господина Нагасаки!

– Морино притворяется, что сбит с толку:

– Чью лучшую собаку?

– Дзюна Нагасаки, вы, вы, вы…

– А, вот чью.

Кажется, тренера вот-вот хватит удар.

– Дзюн Нагасаки! Дзюн Нагасаки!

– Я что-то слишком часто слышу это имя. Не повторяй его больше.

– Дзюн Нагасаки с вас шкуру сдерет, вы, вы, вы…

Морино поднимает пистолет – «бах!». Тренер выгибается и падает на своего мастифа. Их кровь смешивается. Морино обращается к Франкенштейну:

– Я ведь предупредил. Я предупредил его, верно?

Франкенштейн кивает:

– Никто не посмеет сказать, что ты не предупреждаешь честно, Отец.

Толпа стоит как пригвожденная к бетонному полу. Морино метко плюет в тренера.

– Стволы и феи крестные осуществляют самые безумные мечты. Вы – все до последнего хрена – убирайтесь. Кроме Ямады.– Он указывает пистолетом в сторону букмекера на ящике.– Мне надо перемолвиться с тобой парой слов, Ямада. Остальные – проваливайте! Пошли!

Каждый трубач дает в воздух очередь из автомата. Подгоняемая выстрелами, толпа катится прочь по рядам и проходам – вампиры с рассветом не испаряются так быстро. Букмекер стоит с поднятыми руками. Ящерица прыгает в яму и поворачивает голову тренера носком ботинка. Между глаз у того запеклась кровавая корка, словно штука из магазина приколов.

– Меткий выстрел, Отец.

Снаружи визжат колеса уносящихся прочь машин.

Букмекер с трудом сглатывает:

– Если ты хочешь убить меня, Морино…

– Бедный Ямада-кун. Ты опять поставил не на того пса. Я убью тебя, но не сегодня. Ты нужен мне, чтобы передать сообщение своему новому хозяину. Скажи Нагасаки, что я хочу обсудить с ним военные репарации. Скажи ему, что я буду ждать ровно в полночь у последнего моста к новому аэропорту. Напротив «Ксанаду», на отвоеванной земле. Ты все точно запомнил?

Монгол останавливается в десяти шагах от меня. Его пистолет лежит на сгибе руки. Выстрелы и вспышки с отвоеванной земли кажутся далекими-далекими. Сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Комбинезон весь провонял и вызывает зуд. Мои последние воспоминания о собственной жизни – глупее не придумаешь. В моем шкафчике на вокзале Уэно – невостребованный роман Харуки Мураками, который я спас из кучи находок и дочитал только до половины,– что будет дальше с человеком в высохшем колодце без веревки? Моя мать хохочет в саду Дядюшки Патинко, пытается играть в бадминтон, пьяная, но, по крайней мере, счастливая. Сожаление о том, что я так и не совершил паломничество в Ливерпуль. Как однажды утром я проснулся и обнаружил на нашем с Андзю футоне полоску снега, который нанесло через щель во время раннего снегопада. И из такого хлама состоит жизнь? Я слышу свое имя, но знаю, что это всего лишь игра воображения. Борюсь за власть над своим дыханием и чихаю. Раньше я не смотрел на Кожаный пиджак, не приглядывался к нему. Его лицо – последнее, что мне суждено увидеть. Не так я представлял себе лицо смерти. Довольно некрасивое, немного странное, подчеркнуто невосприимчивое к любым проявлениям чувств насчет событий, которым, по желанию своего обладателя, стало свидетелем. Давай. Слишком пошло вымаливать себе жизнь. Итак, последние слова? «Хорошо бы ты этого не делал». Как проникновенно.

– Предлагаю пригнуться,– говорит Кожаный пиджак.

– Пригнуться?

Казнь в подобострастной позе. Зачем?

– К земле. В, как это говорится, позе эмбриона.

К чему все это? Покойнику все равно.

– Пригнись ради собственной безопасности,– настаивает мой убийца.

Я изображаю тупое негодование, что Кожаный пиджак истолковывает как «нет».

Кожаный пиджак заряжает пистолет.

– Что ж, я тебя предупредил.

Так много звезд. Для чего они?

Тунец, морские ушки, люциан, лососевая икра, бонито [86], яичный тофу, мочки человечьих ушей. Целая гора суси. Васаби [87]смешан с соевым соусом, чтобы отбить у сырой рыбы неприятный привкус. От него соевый соус сворачивается, превращается в вязкую кровь. Перестань думать о кегельбане. Перестань. Кажется, после этих собачьих дел мы едем уже целую ночь, но на часах только 22:14. Осталось чуть больше ста минут, говорю я себе, но трудно поверить во что-то хорошее. Я в тисках простуды, и мне станет еще хуже. Вливаю себе в горло немного воды; начинает пучить живот. Даже дышать тяжело. Ресторан весь в нашем распоряжении. Здесь сидела какая-то семья, но, едва нас увидев, исчезла. Пожилая официантка сохраняет спокойствие, но повар спрятался в кухне. Я бы тоже не прочь, будь у меня такая возможность. Франкенштейн кидает мне сосиску.