Дэвид Митчелл - Сон №9

– В кошмарах живешь по закону джунглей. Тебя просто оставляют там, одного, на обед тому, кто больше, сильнее и злее тебя. Осторожней зубами!

Он шлепает Шербетку, та всхлипывает. Морино стряхивает пепел в пепельницу.

– Интересные вещи вы говорите, ребята. По-моему, кошмар – это комедия без выпускного клапана. Тебя щекочут, а ты не можешь смеяться. И давление все нарастает и нарастает. Как газ в светлом пиве. Хочешь поучаствовать в нашей захватывающей беседе, Миякэ?

Я смотрю на этого палача и думаю: неужели сегодня для него просто обычный день?

– Нет.

Такое впечатление, что Морино даже не нужно шевелить губами, чтобы говорить.

– Выше нос, Миякэ. Люди умирают постоянно. Те трое сами подписали себе приговор в тот день, когда обманули меня. Ты просто помог его исполнить. Через неделю они полностью выветрятся у тебя из памяти. Говорят: «Время – лучший лекарь». Ерунда. Лучший лекарь – забывчивость.

Ящерица кончает с довольным причмокиванием. Шербетка выпрямляется, вытирая рот.

– Сладенького!

Ящерица невнятно бормочет и расстегивает какую-то молнию.

– У тебя рука, что подушка для булавок. Покажи-ка бедро. Ширну, когда приедем. Не раскатывай губу больше, чем положено.

В разговор вступает Кожаный пиджак:

– У меня на родине говорят, что кошмары – это наши дикие предки, которые возвращаются на отвоеванную землю. Землю, что возделывают для прокорма наши более слабые современные явные сущности.

Франкенштейн вытаскивает металлическую расческу и водит ею по волосам, держа вторую руку на руле.

– Кто же их посылает?

Кожаный пиджак кладет в рот новую пластинку жвачки.

– Кошмары посылает тот или то, что мы есть на самом деле, в глубине своей. «Не забывай, откуда ты родом,– говорит кошмар,– не забывай свою истинную сущность».

На вывеске шествует на задних лапах неоновый пудель с франтоватым галстуком-бабочкой на шее. Наш «кадиллак» присоединяется к тому, в котором едут трубачи. На третьем «кадиллаке» Мама-сан уехала по своим делам. Все заряжают пистолеты, и Франкенштейн распахивает передо мной дверцу.

– Не желаешь ли остаться в этом элегантном надежном авто на пару с охочей до секса молоденькой шлюшкой?

Не успеваю я сообразить, что ответить, как Ящерица с силой хлопает по моей бейсболке.

– Жаль, нельзя.

Мы выходим из машины и направляемся к дверям с пуделем. Каждые несколько секунд включается распылитель инсектицида. Изнутри доносится то нарастающий, то утихающий рев. Из тени выходят два вышибалы и приближаются к трубачам.

– Добрый вечер, господа. Во-первых, я вынужден просить вас сдать оружие. Таковы правила – оно будет под замком, в целости и сохранности. Во-вторых, ваших машин нет в списке. С кем вы?

Трубачи расступаются, и Морино выходит вперед.

– Со мной.

Вышибалы бледнеют.

Морино смотрит на них в упор.

– До меня дошел слух, что сегодня здесь собачьи бои. Самый массивный из двух вышибал первым берет себя в руки:

– Господин Морино…

– Прежний господин Морино скончался в тот же день, что и господин Цуру. Теперь меня зовут Отец.

– Да, э-э, Отец.– Вышибала откидывает флип своего мобильного телефона.– Просто дайте мне секунду, и я гарантирую, что для вас и ваших людей освободят самые лучшие места вокруг ринга…

Морино кивает Франкенштейну, и тот всаживает вышибале нож прямо в сердце. По рукоятку. Один из трубачей резко дергает его голову назад и, скорее всего, ломает ему шею. Все происходит так быстро, что никто не успевает понять, что происходит; так быстро, что жертва не успевает издать ни звука. Остальные два трубача расправляются со вторым вышибалой. Ящерица выбивает у него из руки пистолет и, распростертого на земле, целует. Нет, не целует – откусывает нос и сплевывает потемневшую от крови слюну Я отворачиваюсь. Глухие удары, мычание, стоны, кровь.

– Оттащите этих козлов за ящики,– приказывает Морино.

Раздается звон отброшенного в сторону мобильного. Франкенштейн с хрустом расплющивает его ногой.

– Дерьмо тайваньское. Ничего японского не осталось. Ящерица открывает дверь склада. Внутри пахнет соломой и мясом. Из темноты ряд за рядом выступают поддоны, уставленные банками собачьих консервов. Склад поражает своими размерами. Издалека доносятся одобрительные возгласы и улюлюканье. Трубачи идут впереди. Я спотыкаюсь и получаю от Франкенштейна по копчику.

– Не задерживайся, Миякэ. Пока не пробьет полночь, ты – один из нас.

Повинуюсь. А что мне остается? Чтобы успокоить инстинкт самосохранения, я могу лишь поглубже надвинуть бейсболку. Огромная орущая толпа не обращает на нас внимания. Трубачи с трудом прокладывают путь сквозь сплошную стену мужчин с татуировками и в рубашках членов Якудзы. Они сердито оборачиваются, видят Морино, раскрывают рты от удивления и расступаются. Мы добираемся до края освещенной ямы. Серый мастиф и черный доберман рвутся с поводков, с их клыков летят капли слюны. В дальнем углу ямы на ящике стоит человек. Он торопливо записывает ставки, которые выкрикивают из толпы. С его жилетной цепочки свешивается гроздь грубо ограненных крупных бриллиантов. Я зажат между Франкенштейном и Морино – трудно выбрать более безопасную позицию,– так что мне очень хорошо видно, как Морино достает из пиджака пистолет и стреляет мастифу в голову.