Анатолий Рыбаков - Екатерина Воронина

– С друзьями? – растерялась Катя. – Вот уж не знаю…

– Почему?

– Где это, куда мы поедем?

– Поедем в ресторан.

– Вот видишь. Надо одеться, а у меня ничего не готово.

Леднев засмеялся.

– Ерунда. Будь в том, в чем ты есть. Значит, в девять я заеду.

И, прикрыв трубку рукой, тихо добавил:

– Целую.

Уже в машине Леднев сказал, что его приятели ждут их в загородном ресторане.

– Посмотрим, как там, – добавил Леднев, – понравится – останемся, не понравится – куда-нибудь уедем. Ресторан так себе, но стерлядку готовить умеют.

В вестибюле к ним подошел официант, дожидавшийся Леднева. Катя удивилась тому, что это совсем еще молодой человек: ей всегда казалось, что официанты обязательно пожилые мужчины. Лавируя между столиками, он провел Катю и Леднева в кабинет, то отставая, то забегая вперед, и, наконец, картинно отдернул занавеску.

В кабинете сидели мужчина и женщина. При появлении Леднева и Кати мужчина поднялся им навстречу, высокий, жилистый человек в пенсне, подтянутый, суховатый, в свободном сером костюме, похожий на состарившегося спортсмена.

– Юрий Михайлович, – назвал он себя. Фамилию Катя не разобрала.

– Третьякова Серафима Леонидовна, – с интересом рассматривая Катю, представилась его спутница. Глядя на ее чистый, без единой морщинки, лоб, Катя подумала, что никакие особенные заботы, видимо, не обременяют эту женщину.

Юрий Михайлович выпил свою рюмку в два приема, запивая лимонадом. Кате нравилось, как пьет Леднев, – так пили люди, среди которых она жила: одним махом, ничем не запивая. Только потешно сморщился и понюхал корку хлеба.

Официант с бесстрастным лицом менял тарелки. За занавеской слышался громкий пьяный разговор. Оркестр играл что-то знакомое, но на свой, ресторанный лад.

Серафима Леонидовна отодвинула край занавески.

– Пошли танцевать! – закричала она, вставая и дергая Леднева за руку. – Костя! Юра! Пошли! Я хочу танцевать.

Леднев улыбнулся добродушной, немного пьяной улыбкой.

– Нет уж, с мужем танцуй, с мужем.

Придерживая рукой занавеску, Катя смотрела на танцующих.

– Ты их, наверное, знаешь, только забыла… – сказал Леднев. – Это Юрий Михайлович Шмальгоцкий, дирижер оперы, главный дирижер. А Симочка – его жена, актриса драмтеатра. Очень славные люди.

– Как в Москве? – спросила Катя.

Леднев сразу помрачнел, как и тогда перед отъездом.

– Неважно складывается.

Музыка смолкла. Катя подумала, что сейчас вернутся Сима и Юрий Михайлович и Леднев не успеет досказать. Но в зале раздались аплодисменты, и оркестр заиграл снова.

– Неприятности? – Катя положила свою руку на руку Леднева.

– Жмут, жмут, – угрюмо проговорил Леднев.

– Я думаю, тебя не так легко напугать.

– То-то, – проворчал Леднев. – Все это ерунда! Давай-ка лучше выпьем. Они и твоими делами интересовались.

– И что?

– Успехи, конечно, признают, против них не возразишь. Но… – Леднев, по своему обыкновению, поднял одну бровь.

– Что «но»?

– Угадай!

Катя пожала плечами.

– У нас, – многозначительным взглядом Леднев подчеркнул это слово, – у нас скоростная погрузка судов, а «Надо и судов и вагонов». Вот как!

Катя усмехнулась.

– Для начала хотя бы с судами справиться.

– А я что говорю, – подхватил Леднев, – а хотят все сразу. Легко тебе дается один участок? А тут река! Волга!

Катя понимала: разногласия лежат где-то близко от ее собственных разногласий с Ледневым. Но вместо с тем она чувствовала: Леднев нуждается в ее поддержке. Ей хотелось вступиться, защитить его, бороться с людьми, которые не понимают, что все поступки Леднева продиктованы самыми лучшими побуждениями. А ошибаться может каждый.

– Вот чем они занимаются! – закричала Сима, входя в кабинет. – Мы честно танцуем, а они водку пьют. Нет! Теперь ваша очередь. – Она затормошила Леднева. – Идите, идите, приглашайте свою даму.

Улыбаясь, Леднев вопросительно смотрел на Катю.

– Идите же! – Сима подтолкнула Катю.

Играли вальс. С первых же тактов Катя почувствовала, что Леднев умеет танцевать, но сейчас держится не совсем уверенно, потому, может быть, что давно не танцевал, или потому, что выпил.

Катя сжала плечо Леднева и сама повела его. Он был послушен и покорен в ее руках. В нем, таком сильном и мужественном, ей вдруг открылась слабость. И от этого он стал ей еще более дорогим.

Было раннее утро, когда они шли по пустынной набережной Волги.

Рассвет вставал над рекой. Фонари горели молочно-белым, уже никому не нужным светом. На воде сверкала рябь, по утреннему свежая, блестящая, студеная. На деревьях пересвистывались невидимые птицы.