Анатолий Рыбаков - Екатерина Воронина

– Ледневы? – растерянно пробормотала Анастасия Степановна, смотря на Виктора, точно призывая его на помощь своей памяти. – Ледневы? Какие же это Ледневы?

– На Нагорной они жили, – сказала Катя, повторяя слова отца. – Сам он, Леднев, работал в затоне мастером. Сад у них большой был, забор.

– Кто же это такие, дай бог памяти! – растерянно бормотала Анастасия Степановна. – На Нагорной жили? Кто же там? С краю-то Злобины, за ними Алферовы, потом Остаповы; в четвертом, этом… жена его Макариха. – Она перевела вопросительный взгляд с Виктора на Катю. – Однако эти самые и есть Ледневы, Макариха?

– Что ты, мама! – усмехнулся Виктор. – Это Лешки Попова мать зовут Макарихой.

– Точно, точно, это Поповы. – Анастасия Степановна сокрушенно махнула рукой. – Все как есть перепутала.

– Ты не торопись, – сказала Катя, – вспомни: сад у них был большой, я и то помню этот сад. Никто к ним не ходил. Бабушка их все ругала.

– Ну уж кого бабушка не ругала! – усмехнулся Виктор.

– Ах ты, господи! – всплеснула руками Анастасия Степановна. – Так ведь это Алексея Федоровича, затонского мастера! Фу ты, право, леший попутал… – Она сразу оживилась, когда наконец вспомнила. – Как же, помню. Хорошо жили. Сыновья, дочери в городе, только летом приезжали, красивые все, молодые, один-то летчиком был, разбился. Дочери все врачи, доктора. Хорошая семья. За год до нас из Кадниц уехали. Виктор их не помнит. Дом продали Клочновым, ну да… Помню, как же. Бабка их все «кудесниками» называла.

– Почему же «кудесниками»? – спросила Катя.

– Кто ее знает. Говорила бабка: «Кудесники». Почему «кудесники», и не припомню,

После дневного напряжения сон долго не приходил, Катя ворочалась в постели, все ей казалось неудобным. Одинокие окна светились в противоположном флигеле. На стройке соседнего дома горели сильные лампочки без колпаков. С лесов раздавались голоса, с Волги – дальние гудки пароходов.

Катя перебирала в памяти события дня. Но теперь их центром был Леднев. Точно мысли о нем, спрятанные в глубине ее существа, вырвались наружу, и она сразу вспомнила и его властный и умоляющий взгляд, и рукопожатие, и усталое лицо с гладко выбритым, небольшим, но сильным подбородком.

Этот живой образ, так ярко и неожиданно возникший перед Катей, сразу вытеснил все ее сомнения. С радостью, торжеством и страхом подумала она, что этот большой и сильный, такой еще неясный и непонятный человек может принадлежать ей. И он, может быть, тоже думает о ней, и она может ему позвонить и услышать его радостный голос, потому, что он должен обрадоваться ее звонку, она знает, уверена в этом. И если в кабинете есть посторонние люди, он будет говорить официально. Но сквозь эту официальность будут пробиваться интонации, слышные и понятные только ей одной, потому что и его голос, и весь он принадлежит ей, она имеет тайную власть над ним. Она может неожиданно, без предупреждения, без звонка, прийти к нему домой. И он поднимет ее, и легко понесет, как ту девушку на пляже…

В осколок зеркала, прислоненный к стеклу кабины, Дуся увидела, как за ее спиной Ермаков прошел в глубь башни, присел за маленький столик и начал рассматривать вахтенный журнал. По мрачному и решительному выражению его лица она догадалась – не с добрыми намерениями пришел.

Дуся стояла в кабине крана, держа обе руки на штурвалах, а согнутую в колене ногу – на педали тормоза. Простые, с короткими голенищами сапоги обтягивали ее полные икры. На ее молодом, здоровом и сильном теле все казалось коротким и тесным – сапоги, чулки, серая кофточка, оттопыренная на полной, высокой груди и выбившаяся из черной юбки.

Когда сигнальщик подавал знак «вира», Дуся правой рукой включала штурвал подъема. Площадка, нагруженная мешками с мукой, медленно вращаясь на натянутых тросах, подымалась. Дуся внимательно, напряженным взглядом следила за ней и, остановив ее над трюмом, опускала вниз. Опять подъем – поворот – спуск… Вира – майна! Подъем – поворот – спуск… Вира – майна! Вира – майна!

Дуся работала молча и сосредоточенно. Движения ее были сильны, но слишком резки, оторваны одно от другого, она не соединяла их в одно, плавное и законченное.

Николай опытным глазом видел те едва заметные паузы, на которые затрачиваются драгоценные секунды и теряется скорость. «Простых вещей не понимает! И что хорошего нашел в ней Сережа? Глаза бесстыжие, наглые… Когда в грузчицах работала, жила с бригадиром, отцом двух детей. В прошлом году со студентом-практикантом путалась. Зачем все это Сереге надо?! Мало он от Клары вытерпел? Из кулька в рогожку!»