Дуня Смирнова - С мороза

Со времен «Призрака музыки» с Марининой приключилось следующее. Во-первых, у нее началось раздвоение личности: в «Седьмой жертве» вместе с Настей Каменской действует некто Татьяна Образцова – тоже следователь, но еще и писательница детективного жанра. Сразу скажем, что Образцова в романе на самом деле не нужна совершенно. Во-вторых, Маринина посмотрела фильм Дэвида Финчера «Семь». Фильм настолько заинтересовал писательницу, что, начав изучать коробку от видеокассеты, она методом сложнейшей дедукции установила, что в качестве иллюстрации прокатчики использовали живопись Иеронима Босха. В-третьих, живопись Босха тоже потрясла Маринину. В-четвертых, Маринина прочла несколько журнально-газетных публикаций о проблеме эвтаназии. В-пятых, у нее появилась домработница.

Все эти невероятные события так поразили «русскую Агату Кристи», что она решительно перестала владеть собой и написала «Седьмую жертву», выплеснув на ее страницы свои удивительные переживания и впечатления от жизни и искусства. Результат ошеломляет.

С одной стороны, Марининой удалось наконец то, что не удавалось никогда: распутать ту интригу, которую она же сама и заплела. Раньше ведь она как писала: пишет-пишет, путает-путает, потом вдруг ей самой это все надоедает (или сроки поджимают), и она – шварк! – и топором по запутке, вот тебе и весь финал. В новом романе все по-другому, от начала и до конца все развивается вполне логично. С другой стороны, именно это Маринину и губит. Вернее, даже не Маринину, а Каменскую. Мы, конечно, давно подозревали, что Каменская глуповата. Но пока она рисовала свои загадочные схемы, мы как бы делали вид, что верим автору на слово: очень сильный аналитик эта Каменская. В «Седьмой жертве» логика до того проста, что догадается ребенок. Ребенок, но не Каменская! Выяснилось, что она просто патологическая какая-то дура! Она даже в фильме «Семь» ничего не поняла и пошла к психологу.

Другим противоречием романа является то, что у новых героев появились характеры (чего раньше у Марининой не водилось), зато старые совершенно спятили: муж Каменской Чистяков перестал готовить, теперь Каменская готовит, Миша Доценко женился, а у Короткова наконец-то умерла теща. Что теперь Маринина с ними со всеми будет делать – ума не приложу.

Единственное, что осталось почти без изменения, – это прекрасный язык писательницы. Он, конечно, обогатился новыми словами и выражениями, но по сути своей остался таким же – гремучая смесь протокола, письма из пионерского лагеря, разговора в парикмахерской и кандидатской диссертации. На первой же странице «Седьмой жертвы» читателя ждет перл: «Андрей Тимофеевич… отправил в рот очередной кусок упоительной телятины Ирочкиного изготовления». Упоительная телятина. Прелесть.

«Дойдя в жизни до известной полосы, начинаешь испытывать больше радости, говоря справедливые вещи, чем поразительные». Эта мысль из «Жизни пчел» Метерлинка может быть продолжена: дойдя в жизни до известной полосы, ничему так не поражаешься, как простым и справедливым наблюдениям других.

«Жизнь пчел» – это не метафора, это буквально трактат о пчелах. За последние годы ни одна книга не вызвала у меня такого острого ощущения счастья во время чтения, как эта. Преданность, уважение, восхищение и сочувствие, с которыми Метерлинк относится к пчелам, сравнимы по своему накалу с теми, которые он сам вызывает у читателя. Жизнь пчелы, ее высший смысл, определяемый «гением улья», как называет его Метерлинк, состоит в бесконечном самопожертвовании во имя будущих поколений, которых она никогда не увидит. Это вечно отодвигающееся завтра подчиняет ее существование высокому и ничем не вознаграждаемому долгу. Принципы роения, строительство сотов, воспитание принцесс, забота о пчелиной царице – все это на редкость рационально устроено и совершенно неоправданно с точки зрения личного, индивидуального благоденствия каждой отдельно взятой пчелы. Коллективный разум, которым, по убедительному свидетельству Метерлинка, обладают пчелы, совершенно отличается от человеческого разума не только методами постижения реальности, но и способами самовыражения. «Если бы кто-нибудь пришел к нам из неведомого нам мира и попросил показать ему на нашей земле предмет, составляющий самое совершенное воплощение логики, то нам пришлось бы показать ему кусочек скромного медового сота». Примечательно, что этому «кому-нибудь» Метерлинк не решился бы показать ничего рукотворного, человеческого.