Канта Ибрагимов - Стигал

Нефтяное хозяйство республики худо-бедно, да функционирует. Правда, нефтеперерабатывающие заводы почти полностью разрушены, но всюду идет кустарная перегонка, и такой смог стоит над Грозным и почти над всей равнинной частью Чечни, что дышать тяжело. А нефтедобывающий комплекс почти не пострадал. По крайней мере, мое управление буровых работ также беспрерывно качает нефть в трубу. Дальнейшее меня не интересует: знаю, что черное золото уходит напрямую в порт Новороссийска. По пути кто посильнее и наглее прямо из трубы нефть ворует. В общем, то же самое, что было и до войны. Правда, наше объединение «Грознефть» переименовали в компанию «Юнко» – Южная нефтяная компания. Понятно, что компания южная, исходя из географии России, а наш труд в Москве оценивают – зарплата достойная и стабильно выплачивается. Меня даже вызвали в столицу и в Главке за отличные показатели работы «в чрезвычайных обстоятельствах» наградили медалью «За трудовое отличие», выдали премию в размере полугодовой зарплаты. При таком материальном довольстве я не мог менять место жительства. А жена хотела. Она не могла здесь жить, причем, не только из-за образования детей, – она постоянно держала в голове нашу элементарную безопасность: ведь уже был печальный опыт, который, слава Богу, тогда более-менее мирно разрешился. Взвесив все «за» и «против», я согласился с мнением жены, но тут старший сын, уже абитуриент, вдруг заявил – хочет пойти по моим стопам: тот же вуз, тот же факультет. Я был горд сыном. И если сыновья как-то смогли в Грозном быстро адаптироваться – у них в почете боевые единоборства, что, в отличие от всего остального, здесь поощрялось, культивировалось и развивалось, то моя дочь, а более ее мать, – просто в отчаянии. В Грозном и раньше занятие музыкой и искусством не приветствовалось, а ныне – вообще не до музыки! Но я ведь свою Шовду очень любил и к ее пятнадцатилетию сам поехал в Пятигорск, купил прекрасный белый рояль. Я думаю, что в то время в Грозном, да, пожалуй, и во всей Чечне, это был единственный инструмент: те, что были раньше, война уничтожила, и вместо музыки явились аккорды пуль. Помню, все, кто знал, что я купил рояль, смеялись и дивились… Мы сами над собой смеялись. Зато доченька моя была в восторге. Ведь получилось, что, наконец-то, я пошел не только на попятную, но и как бы дал свое добро, поощрил ее занятия музыкой. И я даже не знаю, как жена нашла в таком городе учителя музыки, тем более еврейку, которая почти каждый день стала к нам приходить, заниматься с дочкой. И эта пожилая, аристократического вида женщина как-то мне серьезно и с каким-то даже сожалением сказала:

– У вашей дочери превосходные природные данные, абсолютный слух… В консерваторию готовить надо, а здесь пропадет талант. Жаль.

Три года мы прожили в Грозном. Потихоньку обживались – сделали ремонт дома, заодно пристроили столовую, гостиную и прихожую. Во дворе построили баню, хорошую парную. По периметру – высокий забор, большие, мощные металлические ворота, как бы мой дом – моя крепость. Время было такое. Полная вакханалия, безнаказанная преступность, уголовщина и беспредел. И, признаюсь, я порою сам был не рад, что семья здесь. Не раз порывался их вывезти в Москву, но здесь моя работа, старший – в институте, младшие – в школе. Хотя какое это образование и какова сама жизнь, когда каждый день – кого-то убили, похитили, ограбили, надругались.

А тут, летом 1999 года, «запахло» новой войной, все стали об этом говорить. А если честно, то простая логика событий только к этому вела, и вдруг прямо на совещании только что прибывший из Москвы наш гендиректор объявил – вот-вот начнется война. Лично мне, как начальнику УБР, приказ, который я даже в первую войну не получал, – остановить добычу, законсервировать все скважины и опечатать трубопровод. Я, да и все поняли, что дело серьезное, страшное, беспощадное. И опыт уже есть. Поэтому я первым делом помчался домой.

– Уезжайте, быстро уезжайте! – скомандовал я, а моя жена в ответ:

– Нет! Только с тобой. Теперь тебя одного не оставим… К тому же кое-какие вещи надо собрать, тоже вывезти, а то истребят… А может, еще пронесет.

– Не пронесет! – орал я. – Вы не знаете, что такое война!

– Только вместе, – стояла на своем супруга. – Улаживай свои дела на работе. Как раз и мы за два-три дня соберемся… Бог милостив. Ничего, дай Бог, не будет. Смотри, какая тишина. Даже по ночам не стреляют.

Действительно, город замер, затих в ожидании. Все прилипли к экранам телевизоров или слушают радио из Москвы – будет нам вынесен очередной приговор или на сей раз помилуют, разум и человеколюбие восторжествуют. В последнее я не верю. После подвала не верю. Знаю, что в войну, да и после войны, некоторые люди хуже крыс и собак – загрызут друг друга. Поэтому я торопился. Я чувствовал, что эта вдруг возникшая тишина и какое-то спокойствие – как некая пауза перед грозой, бурей. Я это всем нутром ощущал, чувствовал, пылал… Однако разум, простой человеческий ум все эти чувственные инстинкты отвергал, потому что только-только начиналась ранняя осень. Летний зной спал. Тепло, солнечно, уютно, комфортно, сытно. Всюду продают арбузы, дыни, виноград и все, что угодно. И дети пошли, как обычно, в школу и институт… Но я своих не пустил. Я уже твердо решил их вывозить, уже забрали документы из школы, старшего решили перевести в московский вуз. В общем, дел было очень много, а главное – их полно на работе. Я рассчитывал, что управлюсь, законсервирую все за два-три дня, но это чисто технически оказалось невозможным. Знал бы – плюнул бы на все: все равно потом все в эту вторую войну, очень жесткую и жестокую войну, разбомбили, раскурочили… и начали с меня.