Эдуард Тополь - Новая Россия в постели

Уже ночь, я не знаю, который час, у меня нет часов. За окном тьма, а в коридоре уборщица моет пол, точнее — возит по нему мокрой тряпкой. Сверху, со второго этажа слышны крики какого-то больного, но вот и он замолчал. Как хорошо, как замечательно, что мои последние дни я проведу в тишине вашего кабинета и под музыку великих джазменов — час назад я уговорила вас уехать домой поспать, вы оставили мне десять ваших любимых кассет и карманный «Панасоник», и теперь я слушаю Миллера, Армстронга, Клуни…

Но знаете что, Николай Николаевич? Я разорю вас на эти десять кассет и сделаю вам сюрприз — запишу на них свою жизнь. Но не ту биографию, которую я писала при поступлении в аспирантуру, и даже не ту, которую знает моя мама. Нет, я расскажу вам то, что ни одна женщина никогда не рассказывает никому — ни врачам, ни родителям, ни мужу, ни детям. Да, да, я расскажу вам то, что мы, женщины, всегда уносим с собой в могилу — насовсем, навсегда. И вы узнаете наконец то, что — единственное — и есть истинная женская биография, суть и ствол ее жизни. Хотите?

Впрочем, я не узнаю, хотите вы или нет, ведь я не стану спрашивать этого у вас, и вы узнаете, что я испортила ваши кассеты, только потом, после, когда меня уже не будет ни в вашем кабинете, нигде. Тогда, как-нибудь во время ночного дежурства, когда вы приляжете отдохнуть на этом диване, закурите ваши любимые «Мальборо», вставите в магнитофон Миллера или Глена Кола, чтобы уплыть в виртуально-музыкальную ирреальность, — только тогда вы и услышите мой голос и мою исповедь. Итак, вот

С чего начать? Пожалуй, я поставила перед собой самую невыполнимую для женщины задачу — быть до конца, на сто процентов искренней и правдивой. Но наверно, только в таком, нынешнем моем состоянии это и можно сделать, только исполосованная скальпелем и исколотая шприцами женщина с огромной тяжелой головой, нерасчесанными волосами и болезненным телом, уже пораженным сепсисом, может попробовать честно и почти без эмоций рассказать о своей сексуальной жизни, о том, что привело ее на стол хирурга и в реанимационное отделение.

Мне 26 лет, но годы младенчества не в счет, мой первый сексуальный опыт я получила, когда мне было пять с половиной лет. Тогда я была очень непривлекательной девочкой. Я была маленькой толстой пацанкой — я лазила по стройкам, дралась с мальчишками. И тогда же у меня был первый сексуальный опыт, печально для меня закончившийся. У меня был брат, он старше меня на четыре года, а у него был друг, его звали Аркадий. Мы жили у моего дедушки, в его большом-большом доме. Или он казался мне большим, потому что на самом-то деле я жила в кладовке. Она была без окна. Там помещалась моя маленькая кровать, а дверь была со щелью, в которую я по вечерам, когда маме казалось, что я сплю, подглядывала за взрослыми. Я видела все. А когда мама вставала с дивана и шла к моей двери, я успевала отбежать и лечь спать. Меня невозможно было поймать. Таким образом я получала кучу информации о взрослой жизни. И этой информацией делилась со своей подругой Людкой, она была младше меня на год, и я у нее была безумным авторитетом.

И вот мальчишки предлагают нам пойти поиграть в докторов. Я соглашаюсь за себя и за Людку, потому что по нашей концептуальной идее доктор это тот, кто толчет кирпичики, потом водой их разводит, что-то добавляет. Нам не было и шести лет, а мальчишкам по десять, поэтому они были врачами, а мы делали все, что они нам говорили. А они говорили: мы будем вас лечить, нужно ноги раздвинуть. Мы раздвигали. А они смотрели и тыкали туда карандаш. Я до сих пор помню: он был восьмигранный и химический. И мне стало больно, я испугалась и сказала брату: «Ленька, ты что делаешь, ты нарисовал там карандашом, теперь мама догадается, что мы играли в доктора!» А он сказал: «Посмей только! Я сразу расскажу, что я за тебя мед доедаю!» У всех родителей модно пичкать детей медом, который я терпеть не могла. Но мама заставляла меня его есть. А Ленька был безумно хитрый мальчик и мед любил. Он говорил: ты мед не ешь, а отдавай мне. И так мы двух зайцев убивали: он ел свой любимый мед, а я не ела. Причем этим секретом он еще и манипулировал. Стоило ему меня чем-то обидеть и я заикалась, что расскажу маме, он тут же говорил: «А я расскажу, что я за тебя мед доедаю!» И это действовало безотказно. Так и тогда: я, конечно, никому ничего не сказала, перетерпела — ну, подумаешь, пипка синенькая! Но у Людки от этих докторских игр боли появились. Не знаю почему — она вообще была хилым ребенком, вечно рыбий жир пила. И вот она под напрягом своей мамы призналась насчет нашей игры, я была вызвана на ковер к ее родителям и там узнала, что я ужасно развратная девчонка. Они так и сказали: