Луан Старова - Водная пирамида

А жизнь на Балканах в те первые годы свободы и сталинизма была такой, какую заслужили себе люди. Текла себе жизнь здесь, на истоке реки из Озера, текла в ногу с новым временем. А Ягулче Дримский бился зато, чтобы выплыть из воды и оставаться на суше как можно дольше. Уж как он орал на первых послевоенных митингах, выступая против домашних врагов и их недавних приспешников, против спекулянтов, против крестьян, не хотевших отдавать свою землю и добровольно вступать в колхозы, против всех, кто новым руководителям был не по нраву.

После того, как Ягулче Дримский прославился рьяным исполнением задач, поставленных властью в городе на реке, вытекающей из Озера, местное начальство, с согласия сверху, доверило ему историческую миссию — руководить не только людьми, но и водами реки, водами всех притоков, которые вливались в реку и Озеро.

Надо сказать, Ягулче Дримский знал все истории, связанные с водами, большими и малыми, с притоками, вливающимися в Озеро, и кто и как в этих историях был замешан. Он знал и о спорах насчет земли и воды высоко в горах, окружающих Озеро, о том, как ругались между собой крестьяне — кто больше забрал воды для села из ручья или реки, протекающих между селами. Ягулче был против тех, кто хотел иметь много воды за счет других и распоряжаться водой как полноправные хозяева. Все бы ничего, но он не старался убедить людей поступать по справедливости, а им приказывал.

Так и прославился Ягулче Дримский. Получил республиканскую медаль за особые заслуги. Сначала он носил ее на груди постоянно, а потом только по случаю государственных праздников или когда в город приезжал кто-то из высшего руководства. Медаль придала ему еще больше смелости в его действиях. Он делил воду — одним меньше, другим больше, как ему виделось справедливым. А ходил он с дубинкой и револьвером, кто решится голос подать, даже если пить хочется! «Будет, будет вам вода! Видите Озеро, оно огромное, как море! Воды на всех хватит! Озеро может напоить всех жаждущих в мире», — утверждал Ягулче Дримский, и никто не смел ему противоречить.

Однажды утром Ягулче Дримского вызвали в общинный комитет партии на заседание местного руководства. На заседании должен был лично присутствовать представитель Центрального Комитета партии товарищ Сретен Яворов. В записке были указаны еще несколько фамилий важных персон из правительства южной Республики. Кто держит в голове все эти имена? У Ягулче прямо-таки дух перехватило.

Он колебался — приколоть на грудь медаль или нет? До этого его никогда не звали на такие важные заседания. И что там будет? Жена проводила его до порога с кувшином воды в руках. Потом выплеснула воду за порог, чтобы удача сопутствовала Ягулче Дримскому в тот день.

Вышел Ягулче Дримский из дома, пребывая в неизвестности, как сложится день, пошел вдоль реки, надеясь, что, пока дойдет до места, до городского комитета партии, в голове у него прояснится. Вода могла привести в порядок любые мысли! И любые мозги!

Ягулче Дримский на всякий случай нес с собой медаль, держал ее в кармане. Всю дорогу он думал — лучше с медалью на груди или без нее? Даже решил, как делают дети, погадать на ромашке: приколоть — не приколоть. И так, отрывая лепестки, неспешно дошел до здания горкома. Гадание показало, что нужно медаль приколоть. Если бы он шел по набережной с медалью на груди в будни, а не в праздничный день, народ бы над ним подшучивал. Медаль была большой, такой, какие рядами украшали мундиры русских генералов, которыми Ягулче восхищался, глядя первые послевоенные фильмы.

О многом передумал Ягулче Дримский, пока шел вдоль реки. По пути он встретил разных людей: одни с ним здоровались, другие обходили его стороной. Ягулче Дримскому все же было как-то не по себе. Наконец, вот так, с медалью на груди, вошел он в здание комитета. Поднявшись по лестнице, направился к актовому залу, где у дверей его встретил Трим Тоска, секретарь городской парторганизации. Ягулче вошел в зал с медалью, будь, что будет!

И тогда — ничто, в сущности, не изменилось с далеких оттоманских времен, когда ценою вопроса была власть, власть над людьми. Она так и осталась в мифологическом ореоле. Для людей, подчиненных власти, и для людей, которые думали, что они ее подчинили, она оказывалась фатальной, она приходила из такой дали, какую трудно представить, может, даже от Бога. Восточный фатализм, сколько бы времени ни прошло после падения Оттоманской империи, когда дело касалось власти, не мог быть искоренен легко и просто.