Елена Крюкова - Юродивая

А у той курицы был муж, петух, и я его не изжарила: я ходила по всему Армагеддону с петухом на руке, то на кулак его сажала и высоко кулак поднимала, чтобы красного петуха было издалека видно, то на плечо взбрасывала, то на загривок водружала; петух был послушный и умный, больно вцеплялся в меня когтями, а уж красив был!.. — как шматок огня, как яркий костер, алый и безумный. Он оглушительно кукарекал. Я вздрагивала. Я носила его на руке и кричала озорно:

— А вот петух, на колу протух!.. Дерзко кричит, ножонками сучит!.. Красного цвета, — видно с того света!.. Конец Войны предскажет, спать под бочок ко мне ляжет… Веселье создает, зажиреть лентяю не дает!.. Слушай песню петуха, коли не глух да не глуха!..

— Эй, дурочка, а скажи, — война скоро кончится!..

Петух кукарекал трижды. Три дня, три года или три века? Любой срок человек проживет. И в назначенный час уйдет, помахав рукой сияющему миру. А петуху отрубят голову. Ощиплют перья. Эй, дворники армагеддонские! Давайте выпьем с вами черного вина. Оно сладкое и дешевое, недорого с вас возьмут.

Дворники любили меня. Привечали. Жалели. Они, наплевав на выстрелы, на пули, отскакивающие от булыжника мостовой, выходили ни свет ни заря чистить снег, колоть тяжелыми ломами лед, сгребать в кучи сухие ветви и листья. Дворники любили пить, после расчистки улиц, из черных пузатых бутылей приторное черное вино. Приглашали меня. Поднимали бутыль над костром. В черном стекле отражались фонари, украшенные уличные праздничные ели, дворницкие ломы и метлы, брошенные в сугроб. Мы хмелели. Захмелев, расстилали на снегу ватники и фуфайки, садились на них, закуривали дешевые сигареты, передавали черную бутылку из рук в руки, пели радостные и печальные песни. Далеко, в конце улицы, ухал разрыв. Шла война. Мы привыкли к ней. Война стала частью нашей жизни. Война стала нашей спальней и столовой. Нашей улицей, которую дворники старательно убирали, на одной стороне которой в черном доме жила старуха Смерть. «Миледи Смерть, мы просим вас за дверью подождать», — пел басом красивый дворник Петр, расчищавший улицу Петровку, а мы все, сидя у костра, подхватывали: «Нам Ксенья будет петь сейчас и танцы танцевать!» Весело мы жили. Никакая Война, ни Зимняя, ни Летняя, не угнетала нас. Война была нам нипочем. Пусть другие продают ее дорого и покупают. С нас довольно и бутыли черного вина.

Я жалела птиц и зверей. Я жалела людей. Себя я не жалела. Жалеть себя — утомительно, негоже. Зима звенела жестокая, мороз припаивал белесое небо к жести крыш. Изредка небесную завесу прорывало. Выбивалось на свободу безумное, синее небо. Резало глаза. Слепило. Я закрывала глаза рукой. А если я ослепну?.. Кто будет водить меня по улицам, кто будет собирать милостыню мне?.. Река промерзла насквозь, до дна. Толща льда просила не лома — бурава, топора. От мороза лопались водосточные трубы. Алмазами застывали колодцы. Во льду реки сделали проруби, и народ ходил по воду, отпечатывая черные торопливые следы на девственном снеговом платке приречного ската.

Моим дорогим царям нужна была вода. Тата, Руся, Леля всегда хотели пить; я кипятила им чай, заваркой меня снабжали дворники, а два ведра я раздобыла у банщиков в бане, чтобы ходить к проруби, на реку, за водой. Аля крестила меня, когда я с ведрами уходила, дужками звеня: «Только не оступись!.. Не оскользнись, в прорубь не упади!..» Стася, смущаясь спрашивала меня, приближая ротик к моему уху: «А рыба зимой… не спит?.. А волк приходит к проруби рыбу ловить… хвост свой в воду опускает?..» Конечно, приходит, Стасинька. Опустит серый хвост в прорубь, а рыба его немыми губами жует. Жалко волка. Мороз крепчает — хвост в лед вмерзнет. Пристынет. Отдирать придется. Отдерешь, Ксеничка?.. Отдеру: я ему всегда помогу, волку. Он ведь добрый, волк. Это люди все века глупо думали, что волк злой.

Волк… Отец Волк… Царь мой Волк…

Я отмахивалась головой от виденья. Подхватывала ведра. Шла на реку.

Как-то раз пришла я к проруби. Зачерпнула ведром ледяную воду. Села на снег. Подперла ладонью щеку. Пригорюнилась. Черная вода отсвечивала серебром. Мерцала жидким стеклом. Я заглянула в прорубь. Отражение моего лица… Потрогала воду ногой… Разводы, круги. Холодом, как клещами, сцепило ступню. Там, на дне реки, — иная жизнь. Прорубь — окно в мир Иной. Что там?.. Кто знает… Я сто раз умирала и, значит, сто раз могла его увидеть. И, может, видела, да не запомнила. Бог для живущих отнимает память о нем. Чтобы живущие не тосковали, не печалились. Всему свое время. Свой срок.