Грим - Каюр 2082

Постепенно мне открывались и другие, знакомых еще с юности, лица. С фигурами, разумеется. Бедный Пушкин! У него баки так загибались, что казались крылами: вот-вот голова оторвется от туловища и взлетит. А композитор Мусоргский! Его тучное туловище было списано со снеговика, а щеки настолько обвисли, что с шеей срослись. С писателя Гоголя была бесцеремонно содрана кожа, мышцы разобраны на волокна, как в анатомическом атласе, ничем не прикрытый кишечник казался живым. Я не стал задерживаться возле этого ню. Всех персонажей было около сотни - в ассортименте и разнообразии. За каких-то четверть часа десятка два бывших кумиров я нашел и осмотрел. Угрюмый Маяковский с лицом, точно яйцо всмятку, растекшимся по холсту. Толстой, толстожопый, сиятельный. Менделеев, в химическом браке с натуральным ослом, что, вероятно, порадовало бы его зятя, Блока. Найти приют уму в таком теле, томиться в нем, быть приговоренным к высшей мере подобного остроумия... Однако я, в отличие от поэта, Дмитрию Ивановичу унижения не желал. Все это выглядело достаточно отвратительно. Словно создатель этих живописных пасквилей был на них серьезно сердит. Интересно, за что? За какие грехи сие правосудие?

Я подумал, что и автора-юмориста кто-нибудь еще пуще может посмертно окарикатурить. На всякого пародиста найдется свой пародист, еще более радикальный, чтобы предъявить не менее сердитые рисунки на потеху потомкам. Надо бы всем юмористам такое учитывать. Сатирики более прочих не терпят сатир над собой, в особенности, если сатира задириста. И зачастую насмешники оказываются еще смешней, чем 'надсмехаемые'.

Я на секунду забыл, что определенной, раз и навсегда данной формы у нашего пародиста нет. Как пародировать? И смерти нет. И с потомками напряжёнка.

Я так увлекся созерцанием этих химер, что когда Викторович подал планшет с меню, я долго рассеянно смотрел на него, не находя ожидаемых уродцев, их конечностей, ртов, глаз.

- Вина? - напомнил секретарь, когда я все же сделал заказ: ничего специально изысканного, фуршетный стол.

- На твое усмотрение, - сказал я. - Однако просьба: если хочешь меня убить этим вином, то пусть это безболезненно будет. А то знаю я вас с хозяином. Подадите во здравие, а выйдет за упокой, - сказал я, припомнив им инцидент на болоте.

- Я вам белого принесу. К рулету с креветками.

Он принес. Отхлебнув белого, прихватив с собой бутылку, бокал, я вновь вернулся к химерам. Итак: Пушкин, Мусоргский, Лев Толстой. Прочие бренды. Я задержался у дяди Джо.

- За что его так? - спросил я Викторовича, указав глазами на полотно. Назвать этот пасквиль Сталиным не поворачивался язык.

- Кого именно? Горького?

Ну конечно! Как я сразу не заметил! Этот шарж действительно совмещал сразу двух персонажей! То есть, два в одном! Словно ему в лицо плеснули другим лицом. И второе лицо - писатель Алексей Максимович Горький! Когда-то всемирно известный, а ныне всем миром забытый, и по-моему - совершенно зря. Так это не страну, это литературу ведут!

Я учился в простой советской школе, портрет Горького в классе литературы висел. Я даже как-то перефразировал его известное изречение: мол, человек - это звучит горько, в классе смеялись, а много позже я обнаружил этот перифраз у писателя Вен. Ерофеева, гениального, между прочим. Который пришел к такому же мнению о человеке независимо от меня. Может быть, это совпадение с чужой гениальностью и подвигло меня заняться писательством.

У оголенного Гоголя в то же время были черты Блока. Толстой был ко всему прочему Достоевский. Пушкин с крылышками кого-то еще с собой совмещал. Бунтовщик Пугачев и милейший Иван Тургенев. Петр Первый и еще Толстой, Алексей. Еще один крылатый персонаж, полупегас или кентавр, был мной не узнан, но находил определенное соответствие ослоподобному Менделееву.

Если Горький со Сталиным еще как-то сочетались эпохой и личным знакомством, Гоголь с Блоком склонностью к поэзии и меланхолии, то некоторые персонажи были совершенно друг другу противоположны. Например, Чехов и Троцкий, с одним пенсне на двоих. Как бы ни было все это смешно или ужасно, но автору удалось добиться убедительного сходства с тем и с другим, соединить в одном лице двух столь разных людей, две столь различные гениальности, когда сквозь черты одного субъекта проступали черты другого, и в то же время один другого не заслонял. Скорее чеховость дополняла троцкость, и наоборот.

- В чем смысл всего этого полиморфического смешения, кроме грубого надругательства над личностями, многие из которых ныне неизвестны совсем? - так или примерно так я спросил Викторовича.