Захар Прилепин - Ботинки, полные горячей водки

– Ой, горячо! С-с-с… Обожглась.

– Какой кусок огромный… Подгорит. Рубчик, давай его напопалам разрежем.

– А это мой будет шампурочек. Сиротский. На пол пуда весом…

– И вот я говорю, – поддерживал разговор братик. – Матушка наша кормила порося молоком и медом, и он рос розовый, как мандарин. Все понимал, отзывался на имя…

– А как его звали? – вполне простодушно поинтересовались у братика.

– Тобик, – не сдержался я.

Братик дернул щекой, и сделал мне глазами внушенье.

– Летом мы гуляли с ним по лесу, – продолжил он. – А зимой он катал меня на санках.

– Странная какая-то свинья, – усомнилась одна из девушек.

– Да он шутит! – воскликнула вторая.

– Здесь вообще все шутят, – вновь не стерпел я.

Нанизав все мясо, Рубчик ушел в дом и вернулся с огромной бутылью самогона. Девушек, судя по всему, напиток вовсе не смутил – с таким обильным шашлыком они готовы были пить все, что угодно.

Я подошел к пустому тазику и с легким содраганьям заглянул в него, искренне ожидая увидеть забытый на дне огрызок волосатого, с рыжиной хвоста.

Мы вынесли из дома лавки и табуретки, расселись у костра, причем одну из девушек Рубчик посадил себе на колени, вторую приобнимал рукой, а на третью, доставшуюся братику, смотрел с откровенным любопытством.

Я налил себе самогона и выпил один, пока собравшиеся звякали железными тарелками и укладывали себе хлебца и лука к шашлыку, который уже был на подходе, отекал мягко и томительно.

Я отчетливо слышал запах конуры.

К забору подбежала собака, принюхалась и неожиданно залаляла на нас.

«Совсем, что ли, сдурели, мать вашу, людоеды», – примерно так я перевел себе ее лай.

– Кышь! – сказали взвизгнувшие и вздрогнувшие девушки.

– Кышь! – повторил в тон им тонким голосом братик и запустил через забор весомым камнем.

Собака в ужасе присела, а затем резво убежала рассказывать собратьям, какой тут беспредел творится: дикари понаехали, ничего святого.

– Ну, что, – сказал Рубчик, – шашлык готов!

Он ссадил с себя и на минутку оставил девушек, присел к огню, не переставая, впрочем, иногда коситься в сторону новых подруг, будто пугаясь, что их унесет сквозняком, или всех разом присвоит братик.

Но девушки сидели твердо и смотрели вожделеюще в огонь. В огне потрескивало мясо, темное и с виду крепкое настолько, что происхожденье его было очевидным.

– Я не буду это есть, – повторил я сквозь зубы, присев напротив Рубчика.

– Только попробуй, – с угрозой ответил Рубчик.

– Даже пробовать не буду, – ответил я.

Рубчик поднял вверх шампур, принюхался и сообщил:

– Знатный зверь.

Неподалеку от дома раздался печальный собачий вой.

– Если она не заткнется, шашлык у нас будет каждый день, – сказал негромко Рубчик и начал раскладывать куски по тарелкам. Мне тоже положил, сволочь.

Вой не смолкал.

– Чего она? – удивились девчонки. – Может, бешеная?

– А может, в этой деревне все собаки бешеные? – спросил я, злорадно глядя на Рубчика, но было уже поздно. Не дождавшись парней, наши гостьи вцепились крепкими зубками в паленые мяса, держа в уверенных руках шампура.

– Э! Э! Э! – возмутился братик. – А чокнуться? А за знакомство?

Чокнулись. Жахнули. Занюхали лучком. Познакомились, наконец-то.

Вой прекратился.

«Наверное, умерла от разрыва сердца, – подумал я мрачно о собаке. – Или, тихо матерясь и роняя скупые собачьи слезы, ладит себе петлю…»

Я спьянился быстрее всех, потому что закусывал только луком, и сам уже пах, как луковица.

– Эх, вы, живодеры! – восклицал я иногда, поднимая стакан с мутной самогонкой. – Загубили Лялю!

В гости к нам прибежали еще два пса, и наблюдали в прощелья забора.

– Простите нас, милые! – взывал я. – Простите, родные! Хотите, съешьте мою руку? Хотите?

Я понес им свою руку, вытянув ее навстречу, как неживую.

– Съешьте! – просил я. – Око за око. Глаз за глаз. Лапа за лапу.

– А хвоста у тебя нет, между прочим, – сказал братик и вернул меня к столу.

Сам он, в отличие от Рубчика, ел мало. Но он вообще весьма умеренно питался всегда, без жадности.

Когда под вечер вернулся хозяин дома, мясо уже было съедено и костер догорал. Рубчик мял своих девушек, я грустно смотрел в огонь, братик курил одну на двоих со своей ласковой и смешливой подружайкой.

– Ну, что, пришла пора решать вопрос с ночлегом! – объявил братик.

Девушки молчали, переглядываясь и облизываясь иногда. Я смотрел на них с отвращением. Одна из них посматривала на меня с интересом.