Берли Догерти - Здравствуй, Никто

Я страшно промучилась несколько дней после той скачки, которую сама же и устроила. В первую очередь, от стыда. Я не могла поверить, что я оказалась способна на такое. Меня, наверное, какой-то безумный бес обуял. И как мне теперь, после того, что случилось у Джил, говорить с Крисом? Я не звоню ему и к телефону не подхожу. Он, конечно, ужасно мучается из-за этого, закрылся у себя в комнате, ни с кем не разговаривает, переживает, сходит с ума. Хотела бы я позвонить ему и сказать: Крис, милый, пожалуйста, успокойся, я что-нибудь придумаю, все решу сама, главное — не беспокойся, но я даже этого сделать не могу. Маме я сказала, что не хочу с ним разговаривать. Она, наверное, решила, что мы поссорились, то-то, наверное, рада. Ее аргумент: ты еще не доросла до серьезных отношений. Но, ей-богу, разве у нас «серьезные отношения»? Когда мы вместе, мы всегда улыбаемся, смеемся, дурачимся. По крайней мере, раньше все было именно так.

За обедом я опять отказалась есть. Я уже неделю так поступаю, почти любая еда мне стала противна. Но когда я сегодня вновь отодвинула тарелку, мать на меня так зловеще посмотрела, что у меня внутри все обмерло, такой это был страшный взгляд. Ни слова не сказав, она передала мою тарелку Робби. После обеда Робби с отцом поехали в город покупать кроссовки. Оба они были страшно недовольны и не переставали ворчать, что им просто обидно тратить субботний день на такую ерунду. Но вообще-то они прекрасно ладят между собой, просто с полуслова друг друга понимают, так что я была уверена, что они прекрасно проведут время. Меня лишь пугала перспектива остаться с матерью наедине.

Как только они ушли, я убежала к себе. Мать спокойно поднялась за мной следом, вошла без предупреждения и встала, руки в карманах, молча глядя на меня, будто я у нее что-то украла. Вот и настал момент для разговора, не знаю, подходящий ли, но это уже неважно, поняла я. Я тупо рылась в школьной сумке, словно думала найти там нужные слова, выудить их и расставить в логической последовательности.

— Я хочу знать, что происходит. — Мать стояла, как скала.

Я посмотрела в окно, на улице начинал накрапывать дождичек. Я чувствовала, как по моему лицу разливается краска, от шеи до ушей.

— Я готовлю доклад, — пробормотала я. — Миссис Клэнси велела мне начать предварительную работу дома.

— Мне наплевать на миссис Клэнси. — Мать закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, сложив руки на груди. Она тяжело дышала, челюсти шевелились, словно ей хотелось сплюнуть, а плевательницы рядом не было. Крис улыбался мне с фотографии на тумбочке. Снимок был немножко не в фокусе.

— Что происходит, Элен?

Свет резал мне глаза. Голос матери звучал неспокойно, с каким-то надрывом. Я пыталась найти хоть какие-то слова, но в голову ничего не приходило.

— Ты не догадываешься? — Кажется, я грызла ногти не помню; помню только, как мать наклонилась и шлепнула меня по руке, как в детстве. Я снова чувствовала себя маленькой беспомощной девочкой.

— Я-то догадываюсь, — она снова прислонилась спиной к двери, закрыв глаза и тяжело дыша, словно выброшенная на берег рыба. — Я, конечно, хотела бы, чтобы ты сама мне сказала, но я догадываюсь.

Каркающий звук, доносившийся из ее горла, совсем не был похож на ее голос.

— Сколько раз вы, черт возьми, этим занимались?

Трудно было выдумать более дурацкий, бессмысленный вопрос, и я с полным правом возмутилась.

— Какое это имеет значение! — закричала я на нее, но мне тут же стало стыдно. Она была расстроена, и не ее тут вина. То есть совсем не ее.

— А вот имеет. Для меня это, черт возьми, имеет значение!

Я видела капли слюны в уголках ее губ, она вытирала ее обратной стороной ладони, но слюна снова и снова выбрызгивалась изо рта. Странно, но мне было легче, когда я концентрировалась на рассматривании ее лица, это помогало мне сохранять хладнокровие, несмотря на ее резкие слова и срывающиеся крики. Я никогда раньше не замечала ямку у нее на шее, не замечала, что кожа у нее вся в пупырышках, как у курицы. Ей, должно быть, и в самом деле было погано, мне стало ее по-настоящему жаль.

Я рассказала ей все: это случилось лишь раз, да, прямо здесь, в этой комнате, на этой кровати. По ее виду казалось, что это и есть самая скверная штука во всей истории. Она то складывала руки на груди, то засовывала их в карманы, то снова вынимала. И еще она расчесывала кожу возле локтя, как будто у ней там зудело.

— Неужели элементарные благопристойности для тебя ничего не значат? Ну почему ты такая дурочка? Чему я только тебя учила?