Амос Оз - Черный ящик

Зачем ты сделал это, Алек? Зачем ты высадил его в этом замке привидений? Только из желания побить Мишеля его же оружием? Вспороть тонкую ткань взаимной приязни, что понемногу начала завязываться между моим маленьким мужем и этим дикарем-переростком? Забросить собственного сына назад, в джунгли? Подобно тюремщику, который спешит разлучить двух заключенных, успевших чуть-чуть подружиться в камере, и для этого бросает каждого из них в карцер? «Словно после авиакатастрофы, – так написал ты мне в своем письме при свете неона, – мы вместе, с помощью переписки, расшифровали содержимое черного ящика нашей жизни».

Ни черта мы не расшифровали, Алек. Только обменялись отравленными стрелами. Мое страстное желание отомстить тебе постепенно угасает. Окончательно и бесповоротно. Я уступаю. Только позволь мне оказаться в твоих объятиях. Положить свои пальцы на твой затылок. Пригладить твой седеющий чуб. Выдавить иногда маленький жировик на твоей коже, на плече или на подбородке. Сидеть рядом с тобой в джипе, исхлестанном ветром, пожирающем заброшенную горную дорогу, наслаждаться тем, как мастерски ты ведешь машину: твои движения агрессивны, как взмах меча, и в то же время точны и рассчетливы, как красивый теннисный удар. Подкрасться босиком сзади и запустить пальцы в твои волосы, когда сидишь ты, склонившись за письменным столом, под утро, в нимбе электрического сияния, исходящего от настольной лампы, и с сосредоточенностью хирурга расшифровываешь какой-то дикий мистический текст. Я буду тебе женой и служанкой. Игра окончена. Отныне я сделаю все, что ты захочешь. Я жду.

Илана

* * *

Черновые заметки профессора А. А. Гидона (на маленьких карточках)

185. Вера, проистекающая из безверия: чем более разрушается вера в себя, тем крепче становится абсолютная вера в Спасение, тем сильнее и насущнее потребность быть спасенным. Спаситель настолько же велик, насколько ты сам мал, ничтожен, не признан. Анри Бергсон говорит: «Неверно утверждение, что вера сворачивает горы. Наоборот, суть веры – это талант не замечать, что горы сдвигаются с мест, даже если это происходит прямо у тебя на глазах. Своего рода герметический занавес, полностью отгорживающий от проникновения фактов».

186. В той же мере, в какой утрачивается человеком самоуважение, оправдание собственного существования, суть и смысл собственной жизни, – возвеличивается, прославляется, освящается правота его религии, его нации, его расы, те идеалы, которым он предан, или то движение, которому он поклялся быть преданным.

186-а. Итак, полностью растворить собственное «я» в «мы». Сократиться до слепой клеточки, входящей в гигантский организм, неподвластный времени, всемогущий, непостижимый. Слиться с ним до полного забвения себя, абсолютно раствориться в движении, в нации, в расе. Как капля в море. Отсюда: любого рода униформа.

187. Человек занимается своим делом, если у него есть это дело и если он сам – личность. Если же этого нет – пустота собственной жизни заставляет его со всем пылом заниматься другими людьми: выравнивать их. Обличать. Вразумлять глупого и растаптывать отклонившегося от курса. Осыпать их благодеяниями, либо яростно отравлять им жизнь. Между фанатиком-альтруистом и фанатиком-убийцей есть, разумеется, разница – в уровне моральных категорий, но нет сущностного различия. Стремление к убийству и стремление пожертвовать собой – две стороны одной медали. Властолюбие сродни альтруизму, агрессивность – беззаветной самоотдаче, подавление личности ближнего – подавлению собственной личности. Спасение душ тех, кто отличается от тебя, подобно уничтожению тех, кто на тебя не похож. И это не соединение противоположностей, это просто разные способы выражения одного и того же – пустоты и ничтожности человека. «Его непроникновения в самого себя» – по образному выражению Паскаля (который и сам был заражен этой болезнью).

188. «Поскольку ему нечего делать с собственной пустотой и скучной жизнью, он бросается на шею другим, либо тянет руки к их горлу». (Эрик Хофер. «Верующий, как он есть».)

189. А вот в чем секрет удивительного сходства между благочестивой девственницей, дни и ночи радеющей во благо отверженных, и идеологическим головорезом, главой секретной службы, чья жизнь вся без остатка посвящена уничтожению противников, тех, «кто не с нами», врагов революции: этот секрет – в их скромности. В их умении довольствоваться малым. От них за версту разит ханжеством. Они имеют обыкновение втайне жалеть самих себя, а следовательно – излучать мегаватты чувства вины. Общее для них – для девственницы и для инквизитора – ненависть к тому, что считается «излишествами» или «жизненными удовольствиями». Преданный делу миссионер и кровожадный руководитель «чисток» – их манеры одинаково мягки. Та же обходительная вежливость. Тот же неопределенно кисловатый запах источают тела обоих. Тот же аскетический стиль в одежде. Те же вкусы (чувствительность, банальность) в музыке, в произведениях искусства. И особенно: тот же активный запас слов, главные признаки которого – затертые «крылатые выражения», притворная скромность, стремление избежать любого непристойного, с их точки зрения, слова: «кабинет задумчивости» вместо «уборной», «ушел в мир иной» вместо «умер», «решение» вместо «тотального уничтожения», «чистка» вместо «ликвидации». И уж, конечно, – «спасение», «освобождение». Общий для обоих лозунг: «Я – всего лишь скромное орудие». (Я – «орудие» – это значит, что я существую – «ergo sum»!)