Амос Оз - Черный ящик

Я укладываю Ифат. Безо всякой причины отчитываю ее. Закрываюсь в кухне, пытаясь сосредоточиться на чтении, но то и дело врывается в мое уединение блеющий, маслянистый смех. И Мишель, заливается деланным смехом, словно официант, который вот-вот выйдет в большие люди. А когда мы остаемся вдвоем, он весь отдается моему перевоспитанию: старается просветить меня по части земельных участков, безвозмездных ссуд, иорданских законов о земельной собственности, займов, оборотного капитала, льготных условий, гарантий, денежных поступлений, стоимости земляных работ. Им овладела какая-то лунатическая уверенность: у него нет ни малейшего сомнения, что ты собираешься завещать – или переписать еще при жизни – все твои деньги и имущество на его имя. Или на мое. Или на имя Боаза. В любом случае он уже видит все твое состояние упрятанным в его кубышку. «И как это у нас написано: 'да не понесут ущерба посланцы благочестия'». А тебе, по его мнению, «свыше предопределено» попытаться искупить грехи свои именно при нашем посредничестве: путем пожертвования – «весьма существенного» – на строительство нашей страны. Ему безразлично, на кого из нас ты запишешь свои деньги: «уж мы, с Божьей помощью, используем эти деньги во имя Святого Учения, его заповедей и добрых деяний, и, если будем вкладывать их в выкуп нашей, еврейской земли, то приумножатся деньги и принесут прибыль». На прошлой неделе он хвастался передо мной тем, что в буфете Кнесета он пил чай с заместителем министра и генеральным директором.

И еще: он решил научиться водить машину и в ближайшее время приобрести ее, чтобы он мог, по его словам, быть моим «извозчиком». А тем временем его чудаковатые знакомые, эти русские и американские юноши со странным блеском в глазах, обутые в матерчатые туфли, что обычно прокрадывались в наш дом и шептались с Мишелем во дворе, теперь навещают нас довольно редко. Может быть, он встречается с ними в других местах. Махровая спесь хозяйчика сквозит во всех его вновь приобретенных манерах. Отныне он больше не дурачится, изображая козлов и лягушек. Вместо этого он усвоил некий иронический стиль, который перенял у своего брата, общественного деятеля: речь уснащается намеренно искаженными словечками из идиша. Даже одеколон, которым он пользовался после бритья, теперь заменен на новый – такой, что запах его заполняет весь дом и тогда, когда Мишель вовсе отсутствует. На прошлой неделе получил он почетное приглашение: участвовать в какой-то таинственной поездке для осмотра местности в окрестностях Рамаллы. В этой поездке принял участие и твой Моше Даян. Мишель возвратился, исполненный важности и таинственности, и вместе с тем – воодушевленный, как гимназист. Не переставал восторгаться «хитроумием идеалиста» Моше Даяна, который как будто «явился нам прямо из Книги Судей». Жаловался на чудовищную расточительность, проявляющуюся в том, что именно теперь его новоявленному герою не предоставлен никакой государственный пост. Хвастался тем, что Даян неожиданно задал ему весьма острый вопрос, а он, по его же словам, не растерялся и сходу, с места в карьер, выпалил: «Хитростью приобретешь себе землю». За что удостоился улыбки самого Даяна и похвалы: «Смекалистый паренек».

– Мишель, – сказала я ему, – что с тобой происходит? Ты окончательно потерял голову?

Он обнял меня за плечи несвойственным ему жестом «одного из наших», улыбнулся и мягко ответил:

– Потерял? Нет, обрел. Обрел свободу. Освобождаясь от позора нищеты. Скажем так, мадам Сомо: вам уготована роль библейской царицы Эсфирь. Ни в пропитании, ни в одежде, ни во всем прочем, принадлежащем тебе по праву супружества, не будешь ты стеснена, хоть, быть может, и не догадываешься об этом. Еще немного, и брат мой сам придет к нам, чтобы мы оказали ему благодеяние, и щедрость наша не покажется ему недостаточной. Ибо сказано: «Скромные унаследуют землю сию».

Я не смогла удержаться, чтобы слегка не уколоть его. Я спросила:

– Что случилось вдруг с сигаретами «Европа»? Почему ты перешел на «Донхилл»?

Мишель не обиделся. Мгновение вглядывался он в меня, словно забавляясь, но тотчас же, пожав плечами, презрительно бросил: «О, женщины, женщины», – и отправился на кухню, чтобы приготовить нам отбивную с жареной картошкой. И внезапно я возненавидела его.

Итак, ты снова победил. Одним взмахом ты растоптал нашу хижину, вдребезги разбил китайскую вазу, извлек из глубин Мишеля какого-то гротескного, карликового Алекса. Алекса – в дешевом популярном издании. И одновременно, ты словно жонглер в цирке, легким ударом каблука послал ко всем чертям Закхейма. Стоило тебе только дунуть, и Боаз оказался вырванным из нашего пошатнувшегося домашнего мирка, перенесен в Зихрон и с абсолютной точностью высажен в тот самый квадрат, что был предназначен для него на твоей оперативной военной карте. Всего этого ты достиг, даже не утруждая себя тем, чтобы вынырнуть из своего густого облака. Словно парящий в небесах и все разрушающий спутник. Все – с помощью дистанционного управления. Все – лишь одним нажатием кнопки. Последние слова я писала сейчас с улыбкой. На этот раз не жди еще одной попытки самоубийства, подобной тем, что в свое время вызывали у тебя лишь сухую презрительную ухмылку, сопровождаемую словами: «Еще одна операция по промыванию желудка». На сей раз я внесу некоторое разнообразие. Воздам сюрпризом за сюрприз.