Роберт Крайтон - Камероны

– Уезжайте отсюда, пап. И никогда не возвращайтесь. Нет нам тут больше жизни.

– После суда, Джем. После этого мы уедем.

– О-ох, пап, как бы мне хотелось увидеть этот суд и потом уехать.

Тут он закашлялся – это было невыносимо, как и опасался Сэм. Джемми отчаянно боролся за каждый глоток воздуха, а потом замирал, точно у него сейчас что-то лопнет в горле, – замирал, весь напрягшись, хотя сил совсем уже не было. Помочь ему ничем было нельзя, оставалось лишь поддерживать его, вытирать пот со лба, а те, кто находился за дверью, с такою силой впились пальцами кто в спинку стула, а кто в табурет, что кости белели.

Вечером, поспав немного, Джем сказал, что хочет видеть мать.

– Не заставляй папу подписывать «Желтую бумагу». Он помрет за мной следом, если подпишет ее.

– Ты же не умираешь, Джем. Смотри, сколько времени ты держишься.

– Я не об этом тебя просил.

– Ну, ладно.

– Какое же это обещание.

– Хорошо, я не буду его просить. Обещаю.

– Вот теперь я доволен.

Она была хорошая сиделка. Она знала, как обращаться с ним, чтобы сделать то, что надо. Другие, за исключением порою Сары, действовали слишком робко и потому причиняли ему боль. Мэгги сдернула с сына намокшую от пота рубашку и тоже причинила ему боль, зато дело было сделано.

– Знаешь, чего ты никогда не делала?

– Я многого не делала.

– Одного ты никогда не делала. – Он откинулся на подушки – лежал и смотрел на нее. Он не спешил. – Подумай сама.

Мэгги наконец отрицательно покачала головой.

– Ты за всю жизнь ни разу меня не поцеловала.

Словно иголочки пробежали по ее спине и затылку.

– Ох, Джем, – наконец произнесла она.

– Нет, маманя, ни разу – за всю мою жизнь. Думаешь, я бы не запомнил?

Она быстро обернулась, проверяя, нет ли кого-нибудь в зале и не стоит ли кто-нибудь в двери, и с облегчением удостоверилась, что они одни. Слишком это было страшное признание. Ей не хотелось, чтобы кто-то еще его слышал. Она потянулась было к Джемми, но он отрицательно покачал головой.

– Теперь слишком поздно. Теперь я уже не хочу.

– Я любила тебя так, как умела, – сказала Мэгги. Она говорила тихо и быстро: ей не хотелось, чтобы другие слышали, но отчаянно хотелось, чтобы услышал он. – Я старалась, но в семье у нас это было не принято. Понимаешь?

Он ничем не показал, что слышал ее.

– Это Питманго делает таким человека – выбивает из тебя все живое. Я очень хотела проявить любовь к тебе, но не знала, как это делается, можешь мне поверить, Джемми? Я не знала, как поцеловать собственного сына.

– А теперь слишком поздно.

– Да, слишком поздно.

– Слишком поздно, мам.

– Я даже заплакать не могу, когда приходит время плакать, – сказала Мэгги, но Джем уже впал в забытье. Она подождала, пока дыхание его, хоть и затрудненное и прерывистое, все же стало более или менее ритмичным, и нагнувшись над кроватью, поцеловала в пылающий лоб и в крепкие скуластые щеки. Просто удивительно, какое еще крепкое у него было тело – сейчас, на пороге смерти. Изо всех ее детей он был самым крепким. Несправедливо это… Он был так похож на ее отца. Отец тоже никогда не целовал ее, а может, все же поцеловал – в тот день, когда она отправилась за своим гэлом? Она не могла припомнить. Она хотела было поцеловать Джема в губы, но воздержалась. Затушила пальцами фитиль лампы и вышла, оставив его в темноте.

Он снова начал кашлять и после каждого приступа отчаянно втягивал в себя воздух, стараясь протолкнуть его сквозь пленку, перекрывавшую горло. Когда приступы прекратились, он позвал Сэма.

– Не дай мне захлебнуться в собственной постели, – шепнул он. – Знаешь, пока я работал в шахте, я все боялся, что ее затопит и я захлебнусь. – Снова начался кашель. Сэм взял брата за руку, хоть тому и было больно. – Не дай мне сейчас захлебнуться. Обещай.

– Да, обещаю.

– А обещание – это обещание, да?

– Ага.

– Знаешь, что хорошо в этой болезни?

– Что?

– Хочется поскорее уйти.

Сэму словно горло перерезали, и он не в силах был произнести ни слова. Тогда Джем с усилием продолжал:

– А были хорошие времена. Так что жить стоило.

– О, да.

– Сэм?

– Я здесь, Джем.

– Я рад, что ты выиграл забег.

– Ох, Джем, не поднимай ты снова этого разговора. Не оставляй меня с этой мыслью.

– Ага, ясно, я понял. Ну, ладно, значит – мне все равно. Плевать мне, кто выиграл и кто проиграл забег. Неважно.

– Да, неважно.

– И все же ты сделал такое, чего никто никогда больше не сделает.