Роберт Крайтон - Камероны

– Но я и есть углекоп.

– Ты – наш представитель. Так что лимон, ясно?

– Угу.

– Лимон!

Гиллон подумал: интересно, а с чем Карл Маркс пьет чай. Очень скоро все разошлись – остались лишь Гиллон, Эндрью и Уолтер Боун.

– Подумать только: будет лить чай с графом и графиней Файф в Брамби-Холле!.. – оказал Уолтер Боун. – Кому бы это могло в голову прийти в тот день, когда ты подошел к Десятниковым воротам? Я знаю, Гиллон, ты нас не уронишь.

– Да уж постараюсь.

– Тогда все в порядке.

Гиллон почувствовал, как в желудке у него снова зашевелились льдинки.

– Счастья вам, мистер Камерон, – сказала Элисон Боун из затененного проема двери. – Лучше вас никто этого не сделает.

Голос ее показался Эндрью мягким шорохом ветерка в сухом камыше.

– Который час?

– Полдень, пап, – сказал Сэм. – Несколько минут первого.

– Не может быть.

– Ты хочешь, чтоб было меньше или больше?

– Сам не знаю. Иной раз мне хочется, чтобы все произошло поскорее, а иной раз – чтобы вообще не было ничего.

– Хоти не хоти, время – оно само себе хозяин. Хозяин… Всюду здесь хозяева. Мастера на шахте, графы и графини, Уолтер Боун, голод, и все – один другого хуже.

– Рехнуться можно, – сказала Мэгги. Она перешивала подкладку на твидовом пиджаке, который одолжили Гиллону, с тем чтобы он выглядел поприличней. – Целое утро потратила на то, чтобы чей-то чужой пиджак лучше выглядел.

– Но ведь твой муж наденет его.

В дом вошел Йэн. Он начищал туфли кусочком сала, которым лечили Джемми, вываренным в уксусе с добавлением ламповой сажи.

– Который час?

Никто не ответил. Слишком уж время действовало сейчас всем на нервы.

– И воняет же от этой миски. Надеюсь, хоть от туфель не будет так вонять, – сказал Сэм.

– Я спросил, который час.

Сара наконец ответила ему:

– Пять часов. Еще осталось целых пять часов.

Значит, из дому ему надо выходить через четыре с половиной часа.

Гиллон снова почувствовал, как у него сжало под ложечкой. Так подействовало на него слово «надо». Он вдруг поднял голову и посмотрел на них, взволнованный, но как-то по-иному. Ему вовсе не надо туда идти, ему вообще никуда идти не надо. Он же получил не вызов в суд, а приглашение. И нет в мире такого закона, который гласил бы, что он, Гиллон Камерон, свободный гражданин, должен идти пить чай с лордом Файфом.

– Вовсе мне не надо… – начал было Гиллон, но мальчики не слушали его. Придется подождать.

– Господи, так ведь эти же туфли как вонять-то будут, дружище.

– Они не будут вонять, – сказал Йэн. – Когда я кончу с ними заниматься, от них будет пахнуть вереском, и блестеть они будут, как нос углекопа.

– Нет такого закона, в котором было бы сказано… – снова начал было Гиллон.

– Интересно, как у них там внутри? – заметил Энди Бегг. Доброжелатели уже начали заглядывать в дам, чтобы поддержать своего представителя.

– Жарко, как в аду, – сказал Йэн, поднимая голову от туфель. – Он топит вовсю, чтоб все знали, сколько у него угля.

– Глупости. Такому человеку нечего хвастать, что у него есть уголь.

– И все же он это делает.

– Кто это говорит?

– Люди, – сказал Йэн, – люди, которые знают.

Йэна никогда не одолеешь, подумал Гиллон. Он всегда увернется от ответа, если не знает его. Гиллон подозревал, что так может оказаться и с графом, и почувствовал, как у него все сжалось внутри. Сколько раз может у него вот так все сжиматься и распускаться, пока что-нибудь не выйдет из строя, подумал Гиллон. В комнату вошла Эмили со спорраном. Кожа была промыта мягким седельным мылом и слегка смазана маслом, а мех на крышке кошеля отчищен сапожником.

– Он взял за это монету, – сказала Эмили. – Можете себе представить?

Никто не мот.

– Еще пять часов до выхода, – сказал Йэн.

– О, господи, – внезапно вырвалось у Гиллон а. – Это же не казнь! Я же иду туда не умирать!

В комнате наступила тишина. Это была тишина напряженная, взвинченная. Всем хотелось говорить, но они с уважением относились к тому, что творилось с их отцом, и сейчас своими разговорами они лишь вторгались бы в тайное тайн его души, нарушали хрупкое равновесие, которое он пытался в себе создать. Он то представлял себе, как он непринужденно входит в комнату и беседует с собравшимися там гостями, если таковые будут, и чувствовал при этом приятное возбуждение, а через минуту уже представлял себе обратное: как язык присохнет у него к гортани и он будет что-то бормотать, а никто не поймет его и над ним начнут смеяться, не в силах разобрать, что он там бормочет.