Роберт Крайтон - Камероны

Гиллон прочел по бумажке, быстро, но отчетливо произнося слова:

– «Понеся серьезное увечье во время исполнения своих обязанностей в шахте „Лорд Файф номер Один“, принадлежащей Питманговокой угледобывающей и железорудной компании…

– Дальше.

– …настоящим официально прошу компанию. выдать мне по справедливости такое пособие, которое возместило бы нанесенное мне увечье, связанные с этим расходы, потерю жалованья за прошлое и за 'будущее время ввиду (вышеуказанного увечья, а именно: удара киркой, нанесенного заявителю в плечо неким Елфинстоуном, посещавшим шахту. В соответствии с утвержденным Короной законом о работе в шахтах…

– Законом?! – Затылок у Брозкока налился кровью. – Мы здесь сами создаем законы. – Он слегка повернулся вместе со стулом.

– …и компенсации рабочим, получившим в указанных шахта «увечье по недосмотру хозяев, податель сего просит заслуженной и справедливой компенсации в размере четырехсот фунтов».

Теперь управляющий окончательно повернулся к нему лицом, и в ту же минуту Гиллон вложил ему в руку только что зачитанную бумагу. Брозкок словно бы и не видел ее.

– Если бы речь шла о ста фунтах, я бы посмеялся, ясно тебе? И все же можно было бы потолковать, (поторговаться. Но четыреста фунтов!.. – Он поднялся со стула и только сейчас, когда Брозкок стоял, разозленный до крайности, ясно стало, до чего он могуч. Он растолстел, но под слоем жира еще чувствовалось сильное тело, и эта сила могла в любую минуту проявить себя. – Четыреста фунтов – это уже меня раздражает. Четыреста фунтов – это уже меня злит. А теперь я тебе окажу, что я намерен сделать. Раз ты без разрешения ворвался ко мне в контору, я сейчас вышвырну тебя отсюда, но прежде мне хотелось бы знать, как ты предпочитаешь вылететь – чтобы я дал тебе коленом под зад или в мошонку? Что вы предпочитаете, мистер Камерон, выбирайте, – сказал он и двинулся на Гиллона.

Гиллон попятился.

– «Но вы же взяли мою бумагу – она у вас в руке.

Брозкок скомкал бумагу, открыл дверцу печки, швырнул ее туда и проследил, чтобы она сгорела.

– Ну вот, никакой бумаги я не брал.

– Этот джентльмен видел, как вы взяли бумагу. Он все слышал и все видел.

Уолтер Боун кивнул.

– В таком случае этот джентльмен – лжец. Его слово против моего слова – кому, вы думаете, больше поверят? – Он внезапно снова повернулся к Гиллону. – Несколько дней тому назад я спустил с лестницы твоего тупоголового сынка, теперь твой черед.

– Если ты только дотронешься до этого человека, – сказал Уолтер Боун, и голос у него был твердый и колкий, как разломанный лед, – эта кирка войдет тебе в плечо так же, как она вошла ему в плечо.

– Ах ты, сволочь ты этакая, Уолтер Боун! – сказал Брозкок. И, развернувшись, изо всей силы ударил Уолтера Боуна под ребро, так что он вылетел из дверей и проделал тот же путь, какой несколько дней тому назад проделал Джем.

Он сильно ушибся, и Гиллону – при одной руке – нелегко было его поднять. Он помахал девушкам, которые через дорогу укладывали подпорки в клеть, знаком призывая их на помощь, но они видели, что произошло, и не хотели помогать жертве мистера Брозкока – во всяком случае, у него на глазах.

– Как ты, Уолтер? Все у тебя в порядке?

– Ох, господи! – Гиллон никогда еще не слышал, чтобы Боун взывал к богу. – Если ты спрашиваешь, могу ли я подняться, то могу. Но мерзавец сломал мне ребро.

– Он так тебя саданул…

– Ага, но на этом дело не кончится.

– Нет, только сейчас все и начнется. Ты тоже должен подать на него в суд, Уолтер.

– Нет, нет. – Боун был очень возбужден. – Сначала ты, дружище, подашь в суд. Надо по очереди. Прежде всего – не упускать из виду главное.

Он был прав – Гиллон это понимал. Придется мистеру Боуну жить с поврежденным ребром и ущемленной гордостью.

– А ты мне поможешь написать письмо мистеру Макдональду? Я ведь еще не могу писать.

– Ага, если смогу. Попробуем, не откладывая.

Они двинулись вверх через оставшийся клочок Спортивного поля. Идти приходилось медленно, потому что каждый вздох вызывал у мистера Боуна резкую боль.

– Сделай одолжение, – сказал он. – Ничего не говори моим сыновьям. Не то кое-кому из них непременно придет в голову что-нибудь учудить, а я ничего такого сейчас не хочу.

Гиллон и на это дал согласие, а потом вдруг как расхохочется: ну и зрелище же они, наверно, собой являли – двое полукалек, едва держащихся на ногах, с трудом преодолевающих колдобины на пустоши и, однако, замышляющих революцию.