Александр Мелихов - Заземление

Но поверил своему счастью он только в постели. От переживаний его богатырь служить наотрез отказался, однако ему ничего такого и не требовалось, ему хотелось только чувствовать, что Сима снова принадлежит ему и ничто их больше не разделяет, даже одежда. Вот оно, райское блаженство: миновавший ужас. Не будет ужаса, не будет и рая, другой ценой его не купить.

Но самое большое наслаждение — чувствовать, что ничто больше не разделяет ваши чувства, что можно признаться во всем, и к тебе снизойдут, и ты тоже снизойдешь ко всему, потому что вы оба всего только люди и, значит, не нужно претендовать на что-то неземное, а нужно лишь беречь друг друга и помнить, что ничего дороже друг друга у вас нет и никогда не будет. Да и друг другу вы даны совсем ненадолго.

— Мне кажется, я никогда не видел, как ты крестишься…

— В гостях нужно соблюдать обычаи хозяев, — Сима мурлыкала нежно, но вполне разумно.

— Конечно, конечно, я уважаю чувства верующих. Если бы еще и они мои уважали…

— А что, у тебя реально есть чувства, которые они могут оскорбить? — когда она обращается с ним, словно нежная мама с задиристым сынишкой, у него сразу вся злость проходит.

— М-м… Мне не нравится, когда меня считают дураком. Будто им что-то такое доступно, а мне недоступно.

— Так ты считай дураками их, и будете квиты. Да ты же и считаешь. Или жуликами. Но в глаза оскорблять никого не надо. Да ты же и не оскорбляешь. Ты же добрый.

Она взяла его руку и принялась покрывать ее легкими почмокивающими поцелуями от кисти до локтя.

— Мы когда-то держали теленка, он тоже очень аппетитно причмокивал, когда пил.

— Я твой теленочек. Му-у…

— Можно тебя спросить: ты правда хоть сколько-нибудь веришь в Бога?

— В наше время, я думаю, никто не верит так, как раньше. Только стараются. Это называется — борются за веру. Но тех, кто совсем-совсем не верит, я думаю, тоже довольно мало. Большинство рассчитывает на какое-то «авось» — авось, не все так ужасно, как кажется, авось, еще что-то поможет… За это «авось» и идет борьба. В это «авось» я и верю: авось, как-нибудь обойдется, авось, мы с тобой после смерти будем вместе… Авось, встретим там папочку, и ты уже не будешь на него сердиться…

— Да я ничего против него…

— Так и я ничего против тебя. Ты ведь верующий, ты другим быть не можешь. Я тебя такого и люблю. Я совершенно не хочу тебя перевоспитывать. Помню, ты мне когда-то сказал, мы еще только познакомились: если уж вы хотите поклоняться распятому, поклоняйтесь Прометею! Он принес огонь, ремесла… И ты тогда мне показался ужасно красивым, я поняла, что ты вовсе не безбожник, у тебя своя вера. Со своими святыми, со своими мучениками… И что ты, может быть, когда-нибудь пойдешь за нее на крест. За веру Прометееву. Только, пожалуйста, не нужно, хватит с нас крестов.

И вдруг ее снова укусила какая-то муха, она начала его умолять, чтобы он сегодня переночевал в папочкиной квартире: вдруг кто-нибудь ночью позвонит…

Чтобы не вызвать нового обострения, он согласился, хотя ужасно не хотелось уходить из домашнего тепла на холод вселенского безразличия. Но пустая квартира Вишневецкого встретила даже не равнодушием, а готической жутью, враждебными ликами икон и странными звуками то там, то сям, как будто по квартире кто-то ходит. Вот так он и рождается, духовный мир — подвести человека под следствие, погрузить в атмосферу истерии, в один и тот же день свести со смертью, с безумием, довести до неврастении, а потом отправить ночью в обставленный, как декорация для фильма ужасов, пустой дом, откуда совсем недавно таинственно пропал его родственник…

Чистый Эдгар По.

Нет, его этими штучками они не возьмут, Савл он или не Савл? Он попытался заглушить выбивающуюся из-под контроля фантазию телевизором, но все, что раньше развлекало, — убийства, привидения — сейчас воспринималось совершенно всерьез. Таинственные же звуки телевизор не только не заглушил, но наоборот заставил вдесятеро более обостренно к ним прислушиваться: не упустил ли чего?..

Почитать, что ли, книг целые стены, но половина на иностранных языках (есть и с неприятным готическим шрифтом), да и русские чересчур уж глубокие, сплошные Достоевские да Толстые, да все полнейшими собраниями, а он чувствовал, что глубину сейчас лучше не колыхать, она и так слишком разыгралась.

Щелк! И тут же: щелк-щелк-щелк… В туалете кто-то прямо затеял фехтование на палках. Замирая, он рывком распахнул дверь. Поперек просторного сортира косо лежала швабра, сорвавшаяся со стены. Ну все, хватит!