Евгений Дубровин - Грибы на асфальте

– Как поживаете?

– Ничего.

«Поигрался, негодяй, а теперь „ничего“?! Такую симпатичную девчушку бросил!»

– А я иду, смотрю – объявление: «Обращаться к Кобзикову». Дай, думаю, проведаю… Вылечились от лунатизма?

«Что?!»

Гладко выбритые щеки Кобзикова стали вишневыми.

– Встречаю недавно Ивана Ивановича и спрашиваю о вас. Оказывается, у вас редкая форма. Он долго расписывал. Что-то там связано с боязнью высоты. Лунатики обычно ведь не боятся высоты?

Кобзиков уже пылал, как настольная лампа, и старался на нас не смотреть. Мы слушали, разинув рты. Неужели в довершение ко всему вечный жених еще и лунатик? О боги!

Мне никогда еще не приходилось наблюдать Вацлава Кобзикова смущенным. И Киму, разумеется. Я видел, что капитан колеблется. Подложить греку свинью или нет? Соблазн был слишком велик. Наверно, перед глазами Кима в это время проходили вереницей все обиды, насмешки, издевательства, на которые Вацлав Кобзиков отнюдь не был скуп. В то же время месть была слишком жестокой. Капитан заерзал на стуле. Капитана одолевали мучительные раздумья. Жажда крови, наконец, победила.

– Вы не знаете, лунатикам разрешают жениться? – выпалил он.

– Жениться? Право, не знаю… А что, разве Кобзиков до сих пор…

– Да.

Мы уставились на девчушку. Как она воспримет этот удар?

– Глаза у феи заблестели. Но увы, в них было лишь одно любопытство. Или это игра?

Лицо капитана стало жестким. Наступила минута, которой мой начальник ожидал долго. Стало ясно, что Ким расскажет все, ибо он уже догадался: сегодняшняя гостья играет в жизни Кобзикова какую-то немалую роль. Может, это одна из «невест»? Тем лучше!

Ким был простым малым, и мысли легко читались на его высоком челе. Кобзиков, видно, тоже все прочитал, потому что, забыв про самолюбие, пискнул:

– Не надо!..

– Конкретной невесты пока нет, – медленно и обстоятельно, как и все, «то он делал, сказал капитан. – Есть цель абстрактная – дочь министра.

– Вот как!

– Да. Во имя этого приносятся жертвы, одна из которых – вы. Найденный предмет дамского туалета не был потерян.

– Это правда, Кобзиков? – спросила голубоглазая фея.

– Кобзиков встал и вытянул руки по швам.

– Нет, – соврал он нагло. – Они треплются. Они изобретают сеялку и немного того…

– А то смотрите, у меня есть подружка. Правда, не дочь, а племянница министра. Могу познакомить.

– Нет, нет! – испугался грек. – У меня и в мыслях не было…

Вид у Вацлава был пришибленный и жалкий. Фея взяла его под руку.

– До свидания. Вацлав меня немного проводит. Они ушли.

– Наглая особа! – сказала Тина, когда захлопнулась дверь. – Туда же, в любовь играет!

– Ах, Тиночка, Тиночка, никак не можешь простить улыбки!

– Натворил, наверно, что-нибудь, а теперь…И чего они в нем находят? Как можно преуспевать с такими вульгарными манерами?!

– Эрудиция, талия, интеллект.

– У меня тоже все это есть, – обиделся Ким. – Однако меня никто не любит!

Мы с Тиной переглянулись. Нашего капитана потянуло на лирику! Вот так, не мсти другим.

– А я, Кимочка?

– И ты. Я же вижу. Bсe с Рыковым да с Рыковым.

– Ах ты, дурачок лысый! Начались нежности.

– Пусти! – ворчал Ким, отбиваясь от Тины. – Я не ревную, я предупреждаю!..

Распахнулась дверь. В комнату быстро вошел Вацлав. Я ожидал скандала, но грек, остановившись у окна, принялся барабанить пальцами по стеклу.

– Ты-ры-ры-ры! – запел он мерзким голосом, задумчиво вертя банку с суриком.

Бывают такие моменты, когда к человеку вдруг приходит прозрение.

– Берегись! – крикнул я Киму, бросаясь грудью на чертеж.

В ту же секунду мимо моего уха просвистела банка, распространяя противный запах краски…

Вацлав рыскал по комнате.

Это уже был не Кобзиков, а вождь племени краснокожих, вступивший на тропу войны. В нас летели щетки, помидоры, хлеб, книги. Сначала мы, ошарашенные бурным и непонятным натиском, лишь подставляли бока и спины предметам, защищая чертежи, а потом сами перешли в наступление. Через десять минут отчаянной борьбы жених был запеленат в одеяло, связан бельевой веревкой и уложен на кровать.

– Гады! Крокодилы! Паразиты! – изрыгал обезвреженный ветврач. – Остригу ночью, как овец!

Лишь после того как Ким пообещал заткнуть ему рот тряпкой, грек замолчал. С полчаса он зло сопел и бубнил себе под нос, но скоро отошел: Кобзиков был не злопамятным человеком.

– Ладно, – сказал он. – Развязывай. Не буду рвать вашу кретиническую сеялку.