Валерий Попов - Горящий рукав

Илья пришел в пустую больницу, почему-то в этот час не было никого, зашел в двухместную палату, в которой лежал один Володин (матрас на соседней койке был свернут)… Вот и я – краду у Штемлера его благие дела для своей книги, зная его добродушие…

Володин спал. Илья пошел в другую палату, женскую, и рассказал там, что за человек тут рядом лежит, скромно умирая, не угнетая никого.

Женщины заохали, захлопотали.

Каждому Илья сделал добро, в отдельности или кучно. А если приходит несчастье – звонит первый он, словно самый молодой и незанятый из всех. И вот приезжает он, "самый молодой и незанятый", почему-то единственный из всех знакомых.

Или звонит просто так:

– А книгу ты свою отослал на премию? Обязательно отправь!

– Да ну! Бесполезно!

– Отправь, отправь! Ну хочешь – я отправлю?

Рядом с добрым и всегда бодрым Ильей становится стыдно: "Чего раскис? Надо больше другим помогать – тогда и сам не развалишься!"

Илья – пример.

Что он за все это имеет? Ясную душу. Появилась ли она как следствие светлых его дел или светлые дела из-за ясной души? Расчленять не стоит, одно без другого не живет.

Что он за все это имеет? Кучу неприятностей. Смекалистые люди соображают – Штемлера можно обижать, он не огрызнется. Всякие аналитики, проверяющие на живом свои новые, но мертвые теории, сдвигают Штемлера, не соответствующего их выкладкам, во второй ряд.

Наберут своих людей и тешатся, вешая друг другу бляшки: этот – первый, этот – второй, даже близко не допуская тяжеловесов, чтоб не обрушили их помост. Через год их никто уже и не помнит – бал правит другая сволота. А Штемлер лишь благодушно улыбается: "А кто это?

Могу помочь".

Что он имеет за это все? А все имеет, что писателю нужно. Читателей, во всем мире. Героев, трогательных и живых. Когда едешь с его героем-проводником, и тот поет веселую песню, хлопая по столу, и ты уже знаешь, в отличие от проводника, что через минуту загорится щит, хочется крикнуть: "Ну какой же ты, право, братец!"

Потом опомнишься, вытрешь пот, оглядишься: ты же дома, а не в

"Поезде" едешь! Успокойся. Немного передохни. И снова его "Поезд" потащит тебя.

А мне что еще надо, имея таких друзей? Ничего мне не надо.

Вспомнишь, как Саша Кушнер шел со мной в душном Вашингтоне, где я пытался найти тенистый рай, и стойко улыбался, когда другие все сомневались и издевались. Что надо еще? Позвонишь Андрею Арьеву, услышишь его всегда бодрое: "Да-да!" – и сразу успокоишься. Все – есть.

На книжной ярмарке в Париже я метался между квартирой и гостиницей.

Сначала, когда энергичные москвичи не включили меня в забег, французская редакторша благородно поселила меня в квартире сестры.

Потом вдруг и москвичи потеснились, и место нашлось. После душного дня на ярмарке я маялся в тесном (не в пример нашему) переходе метро

– налево или направо? В гостинице я узнаю все новости, но и не появиться в квартире, столь любезно и явно не без усилий предоставленной мне, тоже неловко. В гостиницу я примчался поутру.

Ушлые друзья-москвичи уже садились в автобус.

– К президенту Франции едем! Паспорт есть?

– Нету!

Я метнулся наверх, отыскал паспорт. Сбегая с лестницы, увидал за стеклянной, из двух сходящихся половинок дверью отъезжающий зад автобуса. Прыгнул – и с глухим звоном врезался лбом в дверное стекло, которое, по идее, должно было раздвинуться фотоэлементом передо мною, – но я, видать, лбом своим скорость света опередил! Я упал, успев увидеть в отъезжающем автобусе хохочущих москвичей. С трудом поднялся и поспешил записать. Такая работа!

Перед последним абзацем этого повествования я вышел на Невский – перекусить, отдышаться, подумать: не забыл ли чего? В бистро гомонила, толкалась молодежь. Понял я, почему мне грустно – я один из нашего поколения в этой очереди стою! Другие уже достигли своего и в кругу домочадцев, окруженные почетом и уютом, мирно покушав, дремлют у камелька. Что ж мне-то выпала за судьба?

За долгую свою жизнь я переплыл гигантское Литературное Озеро, и плавание это вовсе не отняло мои силы, а, наоборот, – напитало их.

Когда куда-то бежишь, уже на пределе, или, напротив, – тоскливо и безнадежно ждешь, единственный способ поддержать себя – повторять любимые строчки. Не так уж много осталось их. И не все помогают. Тем более – в большинстве своем наша поэзия гордится своим трагизмом.

Смотришь на цветущего красавца, только что получившего престижную премию и отправляющегося вот-вот за второй, и не веришь, что ему действительно так хреново, как он нагнетает в стихах… А ты вот попробуй помочь!