Валерий Попов - Горящий рукав

Но душа моя пела – плавание прервало мое умственное оцепенение, вызванное закрытием любимого издательства, и я писал повесть. Она называлась "Будни гарема".Там и моя "заказчица" была, в несколько вольной интерпретации. Но не она только, черт побери! Это был Гарем

Муз. Кроме самой последней Музы – Музы коммерческой, представшей передо мной в виде той роскошной блондинки, умыкнувшей меня на паром, – в повести были еще Муза заграничная (в те годы цена писателя определялась его успехом за рубежом) и – просто Муза, не по корысти, а по душе. Как ни странно, они не ссорились между собою, а сплетались в довольно дружный гарем.

Повесть мчалась, как конь. Вовсе нет ничего плохого, понял я, в наступлении новой эпохи, когда от книг уже нужно не только глубокое содержание, но и азарт, скорость, напор, интрига! Ради бога! Секс, аморальность? Нашли, чем пугать! И это нам не чуждо, и это послужит нам. Как моя бабушка говорила: "Доброму вору все впору!" В упоении, в азарте я бегал по даче и, несколько раз, потеряв голову, чуть было не затапливал печь брикетами.

К осени, допечатав повесть, я помчался в город. Вот так вот!

Испугали сексом, интригой! Нашли кого пугать, и главное – чем! Нас советская власть не испугала! Хотите занимательности, преодоления всех прежних запретов? Получите! И если верить тому, что теперь, в свободной конкуренции, победит самое завлекательное, – значит, я богат!

Но я-то думал, что будет честная конкуренция, буйство роскоши – это я как раз люблю! Как все мы в ту пору, я непомерно идеализировал подступающий капитализм.

Ни фига! Никакой роскоши! Только самое банальное, хилое – и по самой дорогой цене. Вот главный бизнес-план! Гляжу на витрины самых дорогих бутиков Невского, занявших место парикмахерских, булочных и даже общественных туалетов, и слезы лью. За это мы сражались на баррикадах? Обещанная роскошь где? Над ценниками с шестью нулями висит абсолютнейшая рванина! Последний "бренд" этого сезона – какая-нибудь блеклая майка с меховым воротником, причем мех искусственный, ясное дело! Бедные богатые! Дрянь производят, толкая задорого (иначе быстро не обогатишься), – но ведь такую же дрянь вынуждены и потреблять. Где же роскошь нынче взять? Роскошь делать невыгодно. Пришел к другу-миллионеру домой. Вокзал! Вокзал ему сделали из некогда уютной квартиры! Уж не спрашиваю, что заплатил!

Главное, что и книги он теперь такие же издает: вложить копейку – получить рубль. Потом на этот рубль что-то копеечное покупает себе: где ж сейчас другое-то взять? Бери что дают! Бренд, не к ночи будь помянут!

Тогда, приехав с новой рукописью в город, я не знал еще нашего будущего, только догадывался. В городе восторг мой пошел на убыль.

Наше издательство, я говорил, захирело. Постоял, погрустил, как перед склепом. Раньше сто тысяч книг моих продавали, теперь три тысячи не могут продать. Читателей, что ли, подменили? Как позже выяснилось – именно в этом и состоял план. Только вот чей?

Я вспомнил, что два члена Союза писателей, раньше весьма солидные, респектабельные, вдруг, "укачавшись свободой", открыли весьма фривольное крохотное издательство с названием из трех слов, первые буквы которых складывались в те самые "три буквы"! Неужто теперь можно так? Слегка поежился. Хорошо, конечно, что мы добились свободы, – но куда ж это нас повело?

Это было удивительное время, когда остановилось все прежнее: даже хлеб пекли в маленьких кооперативах. В маленькой кладовочке размещалось и их издательство – в конце длинного и, как ни странно, школьного коридора. Наверное, все миллионеры начинают так? – успокаивал себя я. Мне вдруг стало казаться, что в школе такое издательство не на месте и вряд ли ждет успех и его, и меня. У раздевалки меня остановил дюжий охранник в полувоенном: "Вы к кому?"

Я сказал. Он начал звонить. "Странно, – нервничал я. – Друзья мои, бизнесмены, будто в тюрьме. Раньше в школе не было охраны. А теперь зачем?" Ждал долго. Наконец издалека послышался равномерный медленный стук. В конце длинного-длинного коридора появился предполагаемый мой издатель, Борис. Он шел почему-то в деревянных сабо на босу ногу, громко и, я бы сказал, вызывающе ими стуча.

Раньше он себе такого не позволял. Ходил, как и все, в скромных ботинках. А вот теперь… Вот она, поступь нового! Явно не торопится. Похоже, не очень-то верит в меня! Ведь был я вроде уже

"подающим надежды", и даже подал их, и имел репутацию и успех.

Странное государство у нас: каждые десять лет все прежнее выбрасывается на помойку – и неприятно себя вдруг увидеть там. Борис протянул руку – я протянул свою ладошку, но он усмехнулся: "Рукопись давай!" Потом все же милостиво пригласил меня с собой, но этим еще больше унизил меня: в кладовке небрежно бросил мою папку в груду других – мол, много вас, кто на нашем горбу хочет в рай въехать!