Джонатан Фоер - Полная иллюминация

Я все видел, — сказал он. — Я смотрел на парад сверху. Разве ты не знаешь, насколько я выше, выше, выше всех, выше этого плебса, с его плебейским ликованием, в котором, сказать по чести, был бы совсем не прочь принять маленькое участие. Наблюдал я за тобой на платформе и думал: нет, она не плебс. Ты была сама естественность на фоне этого разнузданного притворства.

Благодарю, — сказала Брод и двинулась дальше, хорошо помня предостережение Янкеля о том, что Софьевке подставь только ухо — и он откусит голову.

Но куда же ты? Я не закончил, — сказал он, хватая ее за худенькое предплечье. — Разве отец тебя не учил, что надо слушать, когда к тебе, или в тебя, или вокруг тебя, или даже из тебя обращаются?

Я бы хотела поскорее вернуться домой, Софьевка. Я обещала отцу, что мы будем вместе есть ананас, и я уже опаздываю.

Нет не обещала, — сказал он, разворачивая Брод к себе лицом. — Теперь ты меня обманываешь.

Честное слово, обещала. Мы договорились, что после парада я приду домой, и мы с ним будем есть ананас.

Но ты только что сказала, что обещала отцу, Брод, и, возможно, ты просто пользуешься этим словом за неимением лучшего, а может, вообще не знаешь его значения, но если ты собираешься стоять на своем, уверяя, что обещала отцу, то я буду стоять на своем, уверяя, что ты мне врешь.

Чепуха какая-то, — нервно засмеялась Брод и вновь двинулась в сторону дома. Софьевка семенил за спиной, то и дело наступая на русалочий хвост.

Кто из нас городит чепуху, Брод?

Он снова остановил ее и развернул к себе лицом.

Отец назвал меня в честь реки, потому что…

Ну, вот опять ты, — сказал он, скользя пальцами вверх по ее предплечью, плечу, шее, запуская их в волосы, скидывая с ее головы голубую царскую корону. — Маленьким девочкам врать не к лицу.

Мне надо скорей домой, Софьевка.

Надо — иди.

Но я не могу.

Это почему же?

Потому что ты держишь меня за волосы.

Ой, ты совершенно права. Держу. А я и не заметил. Это ведь твои волосы, не так ли? И я их держу — скажешь нет? — что лишает тебя возможности отправиться домой или в какое-либо другое место. Ты, пожалуй, могла бы закричать, но только какой в этом прок? Сейчас на берегу все кричат, кричат от удовольствия. Ты тоже могла бы покричать от удовольствия, Брод. Давай, у тебя получится. Один разочек — от удовольствия.

Софьевка, — захныкала Брод, — Софьевка, пожалуйста. Мне надо скорее домой, я знаю, что отец меня заждался…

Опять ты врешь, пизда брехливая! — выкрикнул он. — Не слишком ли много вранья для одного вечера!

Чего ты добиваешься? — заплакала Брод.

Он достал из кармана нож и перерезал тесемки на плечах ее русалочьего облаченья.

Она спустила костюм до икр и высвободила из него ступни, потом сняла трусики. Рукой, которую он не заломил ей за спину, она придерживала русалочий хвост, чтобы он не запачкался.

В тот же вечер, когда она возвратилась домой и обнаружила тело мертвого Янкеля, всполох молнии, похожий на праздничную иллюминацию, высветил в окне фигуру Колкаря.

Уходи! — крикнула она, прикрывая обнаженную грудь руками, склоняясь над Янкелем, точно желая оградить и себя, и его от взгляда Колкаря. Но он не ушел.

Уходи!

Я не уйду без тебя, — прокричал он сквозь закрытое окно.

Уходи! Уходи!

Дождь капал у него с верхней губы. Только с тобой.

Я руки на себя наложу! — простонала она.

Тогда я заберу с собой твое тело, — сказал он ладони на оконном стекле.

Уходи!

Нет!

Янкель дернулся, костенея, сбив масляную лампу, которая сама себя задула по пути к полу, погрузив комнату в абсолютную тьму. Его губы сложились в подобие осторожной улыбки, озарившей темноту согласием. Руки Брод медленно вытянулись по бокам, и она поднялась навстречу моему пра-пра-пра-пра-прадеду, второй раз за тринадцать лет своей жизни оказываясь обнаженной перед мужчиной.

В таком случае ты должен для меня кое-что сделать, — сказала она.

На следующее утро Софьевку обнаружили вздернутым за шею на поперечной балке деревянного моста. Он помахивал отрубленными руками, прикрученными веревками к ступням, а на его груди красной помадой Брод было написано: ЖИВОТНОЕ.

Жареный картофель с луком. Два ломтя черного хлеба.

Каин убил своего брата за плагиат одного из своих самых любимых стихотворений, которое звучало так: