Су Тун - Последний император

— Кто велел тебе забраться сюда? — Схватив Гуй-эр за уложенные в прическу волосы, я нагнул ей голову, чтобы ее перекошенное от ужаса лицо оказалось на уровне моих глаз.

— Императрица Пэн. — Промолвив эти слова, Гуй-эр разрыдалась. — Пощадите, государь! — молила она сквозь слезы. — Ваша рабыня ничего не видела, правда, ничего не видела.

— А что императрица Пэн велела подсмотреть? — Я прекрасно знал, что именно, но хотел, чтобы она выложила все начистоту.

— Какими чарами Хуэйфэй завораживает государя. Но ваша рабыня ничего не видела. Моя вина лишь в том, что я позарилась на красивые вещи, поэтому и совершила эту глупость. Умоляю, ваше величество, пощадите.

— Чем императрица Пэн купила тебя? — налетела на нее Хуэйфэй.

— Она дала мне пару золотых браслетов, инкрустацию с фениксом и нефритовые сережки. Только и всего.

— Надо же быть такой подлой дешевкой! — процедила сквозь зубы Хуэйфэй. — И такой ерунды хватило, чтобы подбить тебя на преступление, которое может стоить тебе головы? Вижу, эти украшения императрица Пэн подарила тебе на похороны.

Подскочившие дворцовые евнухи потащили Гуй-эр из Терема Поющей Иволги как тушу мертвой овцы, а она лишь бессильно вскрикивала, что не виновата. Мы с Хуэйфэй молча обменялись взглядами: медная клепсидра с нефритовой отделкой показывала третью часть третьей стражи. Во дворце Се все стихло, из темных глаз Хуэйфэй по ее белому, как снег, лицу текли слезы унижения.

— Неужели на то воля Неба, что мне не место в великом дворце Се? — проговорила она.

— Не знаю.

— Неужели на то воля Неба, что мне не место рядом с государем? — снова вопросила она.

— Не знаю. Правда, не знаю.

На следующий день маленькую служанку Гуй-эр завязали в полотняный мешок и бросили в Царскую речку. По приказу Хуэйфэй дворцовые слуги положили в мешок и украшения, которыми императрица Пэн подкупила девушку. Затем ответственный чиновник открыл ворота шлюза, чтобы мешок выплыл из стен дворца в протекавшую через столицу реку. Эта наиболее распространенная форма казни провинившихся слуг при дворе Се называлась «проводы по воде».

Вечером того же дня во дворец прибыла труппа актеров, чтобы дать представление пекинской оперы. Перед сооруженной в восточном саду сценой я увидел виновника реальной жизненной драмы — урожденную Пэн. Как ни в чем не бывало она восседала подле госпожи Хуанфу, и половину ее лица закрывал шелковый веер с персиками. А вот Ханьфэй с Цзиньфэй переживали из-за смерти Гуй-эр. Когда Ханьфэй первым делом поинтересовалась, почему не пришла Хуэйфэй, я ответил, что она приболела и не расположена слушать оперу. Но потом я услышал, как Ханьфэй шепчет Цзиньфэй: «Той, кто все это заварил, хоть бы хны, а бедняжка Гуй-эр жизни лишилась».

Покои императрицы Пэн, Зал Закатной Дымки, отделяла от Зала Чистоты и Совершенства какая-то сотня шагов.

Однако я преодолевал это расстояние очень редко и проводил иногда ночь в ее покоях, лишь подчиняясь требованиям дворцового этикета, потому что не выносил варварского произношения урожденной Пэн и ее непредсказуемого норова. Глядя на темные силуэты огромных зверей царства Пэн на ее украшениях у висков и золотых шпильках для волос, я иногда испытывал чувство безграничного стыда и позора. «Какое нелепое и печальное занятие для могущественного монарха — продаваться, подобно проститутке, во славу родины», — горестно признался я как-то Яньлану. После этого мы с Яньланом стали называть Зал Закатной Дымки «царством Пэн». Каждый раз, отправляясь туда, я говорил Яньлану: «Запрягай, едем платить дань царству Пэн».

Однако эта противная девица не испытывала никакой признательности за те усилия, которые я прилагал, чтобы наше содружество было мало-мальски терпимым. Соглядатай, тайно устроенный мной прислуживать в Зале Закатной Дымки, докладывал, что императрица нередко даже в присутствии слуг позволяет себе злословить по поводу того, как обстоят дела в царстве Се, иронизирует над моей беспомощностью и шлет проклятья в адрес Хуэйфэй из Терема Поющей Иволги. Предвидеть все это было легко. Чего я не ожидал, так это того, что императрица тайно напишет письмо правителю Пэн Шаомяню. Это срочное послание с тремя перьями дикого гуся перехватили у гонца, задержанного на одной из дорог за пределами столицы.

В письме, полном недовольства и жалоб, урожденная Пэн сетовала, что влачит жалкое существование и терпит постоянные оскорбления. В конце она несла уже полный бред, умоляя отца срочно прислать отряд отборных солдат, чтобы обеспечить ее достойное положение во дворце Се.