Нодар Джин - Учитель (Евангелие от Иосифа)

Мишель вдруг осеклась. Может быть, потому что я выгнул бровь. А может, опомнилась бы и без этого.

Воспользовавшись паузой, муха осторожно прожужжала мимо меня в глубь кабинета.

Чиаурели еле дышал. В глазах его стоял ужас. Он попытался было что-то произнести, но губы его не послушались.

Мао ткнул переводчика в плечо — и тот начал сбивчиво бормотать. Язык его заплетался в острых клиньях китайских слогов.

Я вернулся к Мишели — и снова удивился. Хотя она и опомнилась, во взгляде её не было и тени смущения.

Смутился я. Несмотря на то, что происшедшего со мной ждал очень давно.

И всё-таки до той самой минуты я и не ведал, что всплеск мысли можно услышать. Тот тихий всплеск — когда в недвижных водах нашей души случайное смыкается с давним. С самыми отдалёнными друг от друга вещами. Услышанное сейчас — с продуманным прежде.

Дело как раз не в услышанных словах. Таких же пузыристых, как другие.

Дело в том, что они оказались теми последними пузырями, которым — вместе с прежними, бесконечно многими, — случилось расшевелить вдруг застойную воду и понести её к берегу в ровной волне тихой догадки.

Столь тихой, что понятно — каким же образом ей удавалось таиться в воде, вдали от берега, так долго. Вплоть до этого дня, когда мне накатило 70, и к берегу выносит уже меня самого.

Но, быть может, этот как раз и не случайно?

Как только волна эта изошла, я безо всякого усилия узнал от себя, что неотвязное восхищение, которое вызывал у меня Учитель и которое истязало меня всю жизнь, — это чувство должно вызывать подозрение.

Всё, что восхищает, не может не быть подозрительным. А подозрение поэтому должен вызывать и сам он, Учитель.

Всё в нём и всё о нём.

Вспомнились постоянные сомнения, размывавшие мне душу. И страх после этих сомнений, её затоплявший.

Хотя теперь того страха не было, не он ли недавно и размыл узкую тропу, по которой майору Паписмедову предстояло вернуться из Кумранской пещеры у Мёртвого моря? К нормальным людям. Не он ли и выплеснул его к тем, кто именует себя Учителем?

— Не исключено, что настоящий Иисус Христос, — произнёс я наконец, — настоящий Христос, а не те, кто притворяются им… Он был по утрам нормальным человеком. Но после полудня начинал воображать, что он — Иисус Христос.

Мишель сощурилась.

— Это сказал не я, — сказал я. — Это сказал Черчилль. Когда дарил мне одну картинку очень умного художника. Одну — но из трёх частей.

— Триптих? — подсказала Мишель.

— Нет, — качнул я трубкой. — Репродукцию.

Она наконец смутилась, и я добавил:

— «Триптих» плохое слово. От него надо избавиться. Я знаю — как. Прицепить к Черчиллю. Он и в профиль состоит из трёх частей.

Чиаурели рассмеялся. Чуть позже хохотнул и Мао.

— На этой репродукции изображён Христос, — сообщил я Мишели. — В разных позах. Но, согласно каждой, он был не красивый и душевный мужик, как вы описали, а некрасивый и запуганный палестинец. Из провинции. Может, и зловонной. Как, например, моя — Гори. Похож, кстати, на моего же соседа. Давида Паписмедашвили. Который, говорят, приходился отцом…

Чиаурели вскинул голову.

— Одному майору, — замялся я. — С которым вы все сегодня познакомитесь…

Я поднялся и шагнул к книжной полке…

Репродукцию этого триптиха я хранил сложенную как раз втрое. Раскрытая, она покрыла весь журнальный стол, над которым Мао свесил свою тыкву так низко, словно обнюхивал на картине каждую фигуру.

Переводчик приткнул к тыкве свою голову.

Мишель и Чиаурели тоже было подались ближе к столу, но мгновенно отпрянули. От Мао.

— Товарис Сталин прав! — объявил он вдруг через Ши Чжэ. — Немнозко вонюций!

Мишель снова подвинулась к столу; теперь — прищемив ноздри.

— И оцень некрасивый! — дохнул на неё Мао. — Слиском больсой нос!

— Во Франции нос считают органом мудрости! — ответила она, не отнимая пальцев от ноздрей.

Мао рассмеялся:

— Поэтому вы и деєрзите пальцы на своём носике, да? Хотите его вытянуть, да?

Чиаурели переглянулся со мной и рассмеялся.

Довольный своей шуткой, Мао снова свесился над картиной. Теперь уже с таким видом, как если бы она была военной картой.

— Не подсказывайте! — мотнул он тыквой, хотя все молчали. — Сам визу! Слева — Христос идёт с завязанными руками. В середине есцё один Христос, такой зе, висит на кресте. Мозет быть, зивой. А мозет быть, узе нет. И есцё один несёт крест. Зивой. И, казеця, есцё один. Тозе зивой. И есцё один. Справа. Но мёртвый.