Нодар Джин - Учитель (Евангелие от Иосифа)

«Писал предатель, — добавил я. — То есть простой человек, но уверенный, что не будь Сталина, стал бы непростым. Простым людям кажется, что они предают из-за идей. Но они предают из-за вещей. Хотят иметь больше.»

Теперь уже обобщение вызвало у Рузвельта удовольствие, ибо он понял, что конкретнее я ничего не знал:

«Писал как раз непростой человек. Но простой человек… А можно и я вас? Простой человек, говорю, Иосиф, получается у вас слишком гнусный.»

«Не у меня — у бога. И вы правы: человек ему не удался. А ваш непростой человек всё равно очень простой. Потому, что — предатель.»

Кого я и продолжил высчитывать:

«Очень простой. У которого при мне стать непростым, видимо, не получается. У одних евреев получается, а у других нет…»

Рузвельт улыбался: не получается, мол, как раз у непростого маршала Сталина. С арифметикой.

«А может, это такой человек, — попробовал я, — который был непростой, но я разжаловал его в простого. Такие жалуются чаще. Как правило — на антисемитизм. Троцкий вышел из богатых землевладельцев, но „бедным евреем“ решил стать, только когда проиграл мне.»

Президент перестал улыбаться.

«Не исключено, — добавил я, — что писал вам человек, которого я сам и произвёл когда-то в непростого…»

«Давайте забудем! — зашевелился Рузвельт. — Я лишь хотел убедить вас, что не только нашим простым людям, но даже вашим видным большевикам кажется, что вы к евреям суровы. А мне хотелось бы с вами дружить и после войны.»

Мне вдруг, наоборот, захотелось прервать с ним даже знакомство:

«После войны, говорите? Это будет нескоро, президент. Ибо вы и ваши люди тянете со вторым фронтом. О чём большевики строят разные догадки. Например, что вы не спешите спасать евреев. Как не спешили до войны. Вас предупреждали, но вы решили не верить. А может быть, как раз поверили, но…»

Я выдержал паузу, ибо Рузвельт потянулся к рюмке. Когда он пришёл в себя, я продолжил сердиться и высчитывать в уме предателя:

«Один наш еврей, тоже видный большевик, написал в газете, что вы — когда вас предупреждали про Гитлера и евреев — поверили, но умышленно не пошевелили и пальцем. И что поэтому вы антисемит. Мы его наказали…»

Рузвельт расхохотался:

«Кто это?»

«Неважно.»

«Вы сказали — „тоже видный“. Видный — как кто?»

Наконец меня осенило:

«Как наш посол в Вашингтоне. Максим Литвинов. Который и написал вам это. Что я антисемит. И который когда-то был ещё более видным большевиком. Министром.»

Коляска под Рузвельтом снова скрипнула, и я протянул ему салфетку:

«Но его мы не накажем. Я дал слово большевика. Самого видного.»

Слово я сдержал. Несмотря на то, что, как сообщил мне вскоре Лаврентий, Литвинов — перед возвращением из Вашингтона — вручил личную записку и вице-президенту. И ещё несмотря на то, что — тоже вскоре — президента не стало.

А Лаврентию я велел забыть о Литвинове, которому за былые заслуги подарил даже дачу в Фирсановке. Хотя поступил бы верно, убрав его с наркомовского поста раньше. Или — не назначив ни на этот пост, ни послом в Америку.

Чем больше узнаю о людях, тем крепче верю, что никого ни на какой пост назначать нельзя. Вообще. Или надо постоянно всех снимать. С любых постов.

Или даже все посты отменить. Тоже вообще. Оставить лишь те, на которые есть надёжные люди. Беда в том, что надёжные на посту «растут».

Молотова, которого я вместо Литвинова назначил наркомом, эта должность сначала смущала. Так растерялся, что даже шутить пробовал: один, мол, валлах знает — как трудно в наркоминделе работать! Вокруг — сплошные «дипломаты»! Почти каждый посол!

Это он так о Литвинове, который — пока не сменил фамилию — был Валлах. И которому, получается, подражал, чтобы убедить меня, что тоже умеет смеяться.

Теперь ты сам валлах, ответил я ему, тебе и карты в руки. И если дипломатов много даже среди послов, смешай колоду.

А их действительно оказалось много. В Англию, Германию, Францию, Италию, Финляндию, Австрию, Испанию, Японию — чуть ли не в каждую дельную страну Литвинов отрядил послом еврея.

Евреи и есть дельные люди, но Молотов прав: дело у нас всенародное, а значит, все народы его и должны представлять.

Но когда он колоду смешал, за рубежом меня обозвали антисемитом. Хотя прежде, чем этих литвиновских послов убрали, или когда их назначали, никто меня за рубежом за доверие к евреям не хвалил. Никто не напоминал, что не только нарком у меня еврей, но почти все послы.