Нодар Джин - Учитель (Евангелие от Иосифа)

Увели его оттуда, кстати, тот же брат и друзья.

Когда позже Мария Магдалина заявилась в гробницу взглянуть на «Господа», усопшего супруга, она, по Завету, наткнулась сперва на «юного ангела» в «белоснежном облачении».

То есть, пояснил Ёсик, на Симона, который в кумранской иерархии и был «ангелом». А слово «юный» надо понимать как «лишенный сана старейшины».

Симон сказал Марии: «Он воскрес!» («Он взошёл!») Имея в виду, что я, дескать, Симон, «Отец» кумранский, в награду за страдания поднял Иисуса в более высокий сан.

Ёсик выдержал паузу и договорил: в Благовестии Филиппа…

— Филиппа? — вклинилась Мишель.

В Евангелии от Филиппа, которое церковные цензоры не включили в Завет, — так и сказано: «Ошибаются говорящие, что Господь сперва преставился, а потом воскрес, ибо, напротив, сперва воскрес, а потом преставился Господь».

— Ой, Господи! — Валечка опустила теперь нечаянно руку на плечо Мао.

Но ни он, ни она того не заметили.

По прошествии субботы вывезли из пещеры и Симона.

Что же касается Иуды, евреи не простили ему того, что он выдал римлянину товарищей. Самых ревностных из евреев. По словам Завета, «Иуда приобрёл землю неправедною мздою и низринулся». Если прочесть правильно, добавил Ёсик, с помощью кумранского свитка, эти слова означают, что Иуду сбросили из пещеры вниз. Сказано даже, как он упал.

— А как он упал? — спросил Мао и, счастливый, похлопал Валечкину ладонь на своём плече. Заметил ладонь наконец.

А упал Иуда на камни. Головой вниз. И голова его лопнула громко, как сухая тыква.

— Тыква? — хохотнул Берия и подмигнул мне.

Я думал не о Мао. И не об Иуде.

— И всё это написано в этих свитках? — спросил я.

— Это написано и в самом Завете, — напомнил майор. — Для «умеющих слушать». И читать…

Валечка выдернула ладонь из-под китайской руки и снова вздохнула:

— Надо же!

Я взглянул на неё — и она исчезла.

Какое-то время Ёсик не только молчал — не шевелился. Шевельнуться не решались и остальные.

Наконец, Булганин качнул головой — дескать, бывает же! — и подцепил вилкой с блюда ломтик заливного языка. Хрущёву идея понравилась. Микояну тоже. Я подумал, что — если бы кушали на свете не все — кушающих надо было бы расстреливать. Кушать — отвратительная процедура!

Майор осторожно повёл головой и стал внимательно нас осматривать. Начал с Лаврентия. Потом перевёл взгляд на Чиаурели. Потом на француженку. Потом на Мао. И — снова на Лаврентия. Пропустив Ши Чжэ.

Который оскорбился.

Потом Ёсик развернул голову к часам за спи-ной. Со взглядом на меня он тянул. Наконец, повернулся и ко мне.

Я был готов к этому и стал искать трубку.

Она и вправду куда-то запропастилась.

Берия засуетился, но не нашёл её. Нашёл — под крылом тарелки — Ёсик. Берия зато чиркнул спичкой.

Я забрал её у него и пронёс мимо майорского носа.

Не извинился.

Прикуривал долго. Потом, когда спичка скрючилась, затушил её струёй густого дыма, поднял голову и повернулся к Ёсику.

Посмотрел всё-таки не на него. Сквозь.

На шкаф времени. Чего тот и ждал — вздрогнул и треснул дурным, хлёстким звуком. Засевший в нём дьявол ударил не молотом, а бичом.

Все вокруг тоже вздрогнули. На шкаф, однако, не обернулся никто. Но каждый стал считать удары.

После самого короткого, двенадцатого, в гостиной не осталось ни звука. За другим концом стола все теперь тоже молчали и тревожились. Не понимали тишины.

Не понимал и сам я. Она была тупая.

Вмешаться в неё не пожелал даже Лаврентий. Другого выхода у меня, однако, не было, — и взгляд я положил на него. Он кивнул и приотпустил на шее тугой узел. Коричневый с жёлтыми крапинками. Но заговорил, отвернувшись от меня. Для чего ему пришлось потянуться за редиской:

— Дедас гепицеби, Висарионич, ме пирадад ам кацис мджера! (Клянусь тебе мамой, Виссарионович, я лично верю этому человеку!)

Потом, правда, взглянул на меня, но обратился к Чиаурели:

— Шен рас иткви, Миша? (А ты что скажешь?)

Миша дёрнул плечами и повернулся к Ёсику:

— Значит, ра гамодис, — рац вицодит ткуилиа? Например, джвари ро зургит миконда сацхалс? Ан ро вабще калебс ар экаребода сацодави? (Что, значит, получается — всё неправда? Всё, что мы знали? Скажем, что бедняга крест на себе в гору тащил? Или — что вообще избегал, горемыка, женщин?)

Ёсик помялся:

— Рогор гитхрат? Халхс уткуилод марталис ар джера… (Как вам сказать… Без неправды народ не верит правде…)