Нодар Джин - История моего самоубийства

Молоток подскочил к моей двери и двинул бруском по стеклу. Окно даже не треснуло, и меня кольнула мысль, что, если отделаюсь живым, начну закупать акции компании, поставляющей Доджу стекла. Если жив, жизнь в Америке полна возможностей! Улыбнулся этой догадке и поднес к стеклу средний палец, чего никогда в жизни не делал, ибо на родине объяснялся с народом как европеец: отмерял локти. Молоток никогда бы в локте не разобрался, но жест с пальцем воспринял адекватно и потому взбесился пуще. Размахнулся — соответственно шире, но ударить не успел: Крошка перехватил его руку и крикнул: «Не надо! Туда, сзади! Там нету стекла! И дверь не запирается!» Молоток посмотрел на меня и, пританцовывая, последовал за Крошкой к задней дверце.

— А что делать с гробом? — услышал я за собой голос Крошки. — Там у него баба, я видел! Амалия!

— Хорошее имя! — хихикнул кто-то.

— При чем тут имя, дурак! — крикнул Молоток. — Имя у них бывает всякое! Жидовка?

— Ясно, что жидовка! — ответил Крошка. — Посмотри на эту ихнюю звезду на гробовой крышке. Что будем делать?

— Ясно что! — подал голос Молоток и тоже хихикнул.

— Ты ее и кулдыхай! — отозвался кто-то. — Я буду его!

— А что? Закулдыхаю! Не в земле же пока! Жидовки бабы знойные! — и сытно загоготал.

Тело мое покрылось холодной испариной. Я обернулся назад и увидел, что вся орава сгрудилась уже у распахнутых створок задних дверей, а Крошка с Молотком тянули руки к гробу. Кровь заколотилась во мне, хлестнула в голову — и через мгновение я стоял уже за спинами веселящихся горилл.

Крошка сказал соратнику:

— Отстань же ты на фиг от крышки! Наглядишься на дуру потом! Хватайся, говорю тебе, за гроб, за ручку!

Я сознавал, что убить успею только одного. Если посчастливится, двоих. Кого же? Вопрос был существенный: с собою в ад жаждалось забрать того из этих юных и полных жизни созданий, кому там, в аду, было бы сладостно размозжить череп еще разок. Колебался между Молотком и верзилойЪкаллиграфистом, поскольку с Крошкой я вроде бы рассчитался. Хотя верзилу презирал я не столько даже как погромщика, сколько как идеолога, выбор пал на Молоток: умиляла возможность разметать его мозги по асфальту с помощью того же самого железного бруска, которым он пытался достать меня и который валялся теперь в моих ногах. Я поднял его с земли и стал дожидаться главного, — верного момента для удара.

— Где же этот засранец? — воскликнул Молоток.

Все вдруг умолкли, просунули черепы в кузов и, удостоверившись, что меня за рулем нет, развернули их назад.

Беда заключалась в том, что черепы скучились тесно, как бильярдные шары до первого удара, — и к нужному мне шару в заднем ряду дотянуться бруском было пока невозможно… Спрятав его за спину, я взглядом пригласил молодежь к любому движению, — что открыло бы мне вид на обреченный череп. Движения не последовало, и Молоток оставался недосягаем.

— Ну? — процедил я, прищурил глаза и полоснул ими по каждому лицу в отдельности. Выражение лиц застало меня врасплох: в глазах стоял такой животный и вместе с тем ребяческий страх, что почудилось, будто черная кожа на этих лицах побелела. Я присмотрелся внимательней и заметил, что глаза у горилл шастали, как затравленные крысы, из угла в угол, — от убийственно ехидной улыбки в левом углу моего рта до согнутого в угол и готового к убийству правого локтя за спиной. — Ну! — повторил я.

— Что? — треснул, наконец, голос в задних шеренгах.

— Кто сказал «что»? — выпалил я.

Гориллы повернули черепы и уставились на идеолога.

— Что «что»? — поднял я голос.

— Ничего, — пролепетал он.

— Что у тебя за спиной? — прорезался голос у Молотка.

— Поднимите руки! — взревел я. — Все!

Подняли. Ладони у всех тоже вроде бы стали почти белые. «Что это мне взбрело? — мелькнуло в голове. — Белеющие негры?!» Присмотрелся к ладоням пристальней: да, почти белые! Тотчас же, правда, вспомнил, что так оно и бывает.

— Что будет? — спросил Крошка и проглотил слюну.

— «Что будет?» — повторил я, не зная и сам что же теперь будет. — Для вас уже никогда ничего не будет!

Подумал и решил выразиться проще:

— Буду вас, падаль, расстреливать! — и еще раз посмотрел им в глаза: вели себя, как мертвецы, — не дышали!

У Крошки от локтя до запястья кожа оказалась начисто содрана, и кровь, хотя уже высохла, была неожиданного, нормального, цвета. «Моя работа!» подумал я, но не испытал никакого веселья. Наоборот: представил себе его боль, и захотелось зажмуриться.