Кейт Уотерхаус - Билли-враль

— Так, значит, я…

— Прояснить и обеспечить, Сайрус, — повторил Краб-рак. — Вы вели себя оч-ч-чень, оч-ч-чень странно в течение оч-ч-чень, оч-ч-чень продолжительного времени, Сайрус. И странно — это еще оч-ч-чень мягко сказано, Сайрус. Короче, вам следует считать себя временно отстраненным от работы до выяснения некоторых важнейших обстоятельств.

Он отпустил мою руку.

— Как уже было сказано, я, конечно, выбрал не совсем удачное время и место для серьезной беседы, — продолжал бубнить Крабрак, — и мне вовсе не хочется портить вам отдых, Сайрус. Нет, этого мне вовсе не хочется. Но вам надо приготовить очччень, очччень серьезные объяснения.

— Счастливого отдыха, Дженкинс, — невольно пробормотал я. — А когда вы вернетесь, я расскажу вам кое-что неприятное.

— Что-что?

— Да нет, это я просто из комиксов. Из Билли-врального листка.

— Вот-вот, Сайрус, — сейчас же подхватил Крабрак. — Думается, что вы слишком увлечены комиксами. — Он странно глянул на меня и начал спускаться по лестнице. «Ох и подлюга, ну и подлюга», — неслышно шептал я, глядя на фалды его длинного, с разрезом пиджака.

— Мистер Уильям Сайрус, вас вызывают к телефону, — хрипло возвестили динамики.

Я кивнул Лиз и, подождав, когда Крабрак отойдет подальше, спустился вслед за ним на танцплощадку.

На улице было тихо. По-вечернему прохладный сумрак освещали, то ярко вспыхивая, то мрачно приугасая, розоватые газосветные лампы. У конечной остановки трамвая, который давно уже здесь не ходил, темнела скамейка, установленная в память о советнике Норвилле; сидящие на ней старики один за другим с трудом подымались на ноги и плотнее укутывались в шарфы, собираясь идти домой. Разбрелись по домам и ребятишки, игравшие днем на кучах песка — эти песчаные кучи, возвышающиеся на окраинах Страхтона, назойливо напоминали о том, что город, медленно разрастаясь, оплетает окрестные холмы серой паутиной пыльных дорог.

Я стоял у входа в «Рокси», рассеянно рассматривая клубные витрины с глянцевыми, растрескавшимися от времени фотографиями и желтоватыми объявлениями о Бале листопада. Одна витрина была посвящена Мисс Страхтон, и на меня глядела с нее зубасто улыбающаяся Рита в картонной короне и атласной ленте. На широких кирпичных ступенях «Рокси» стоял швейцар в голубой, вылинявшей от многочисленных стирок форме Корпуса ветеранов и посматривал на прохожих настороженно-полицейским взглядом. Двое парней в ярких галстуках и с набриолиненными волосами неуверенно подошли к кассе. Это были приятели Штампа, которых я уже видел сегодня в «Мелодии».

— Опоздали, друзья, — выставив вперед руки, сказал им швейцар. — Приходите в следующую субботу.

— Это еще почему? — спросил один из парней.

— А потому, что опоздали, — ответил ему швейцар. — Мистер Мордик распорядился больше никого сегодня не пускать.

— Пошел-ка ты со своим Мордиком… — начал один из парней,

— Да нам ведь просто надо вызвать приятеля, — перебил его второй.

— Он и сам скоро выйдет, нечего его вызывать, — сказал швейцар, и парни молча ушли.

Я смотрел в глубину застеленного голубым ковром фойе на стайку девчонок, шушукающихся возле дамской уборной, и вскоре увидел, как они слегка раздались в стороны, чтобы пропустить Лиз. Некоторые неодобрительно посмотрели ей вслед. Я опять отметил про себя, как неряшливо она выглядит, и мне вспомнилось, что я, пожалуй, ни разу не видел ее в какой-нибудь другой одежде. Она появлялась после своих исчезновений ничуть не изменившаяся и словно бы одетая в униформу, так что даже в Амброзии, на параде в честь нашего победоносного ноябрьского восстания, она стояла на ступенях все в той же замшевой куртке и посеревшей от пыли юбке.

А сейчас она вышла из «Рокси» и остановилась рядом со мной у клубной витрины.

— Мисс Страхтон, — машинально пробормотала она.

— Они присудили этот титул не тому, кому следовало, — сказал я с неуклюжей галантностью.

Мы прошли мимо табачной лавки, парикмахерской и аптеки — все эти домики стояли вплотную друг к другу, — выбрались через пустырь на Новое шоссе, миновали несколько автобусных остановок с навесами и крематорий, а потом, когда последние приметы застраивающейся окраины остались позади, зашагали по проселочной дороге к Лощине Фоли.

Немного раньше в этот вечер — может быть, удирая из новопабовского концертного зала, — я начал ковылять, будто у меня плоскостопие, и сейчас безуспешно пытался избавиться от этой дурацкой походки. Мне, в общем-то, было теперь на все наплевать, и я сказал первое, что пришло в голову: