Володя.
‹1 августа 1977 года› О. Моореа, Афареаиту – Москва, Н. Высоцкой
Мамочка! Это – Таити, и мы сейчас тут. Замечательно. И дети счастливы, и мы тоже. В Москву приеду в середине сентября. Писать нам некуда, потому что на месте не сидим – или плаваем, или летаем. Я – черный. Целую крепко.
Володя.
(Для отца и тети Жени)
Дорогие мои!
Мы здесь. Много моря и солнца. Отдыхаем. Здесь дети, полно кокосов, но они – высоко, пьют сок из них – хорошо для почек. Вернусь в сентябре, все расскажу. Загорел я жутко, но здешний загар недолго держится. Мы живем в отеле рядом с Таити – на маленьком острове, плаваем и едим, и вас целуем крепко.
‹1978 год› Даниэлю Ольбрыхскому (Надпись на грампластинке)
Дорогой Даниэль!
Как хорошо, что имею тебя как друга в Варшаве, в Париже и в Москве!
Как жаль, что ты не живешь в России, оставаясь поляком или русским – неважно.
Я тебя люблю и ценю.
Володя Высоцк‹ий›
‹17 июля 1978 года› Париж – Москва, И. Бортнику
Здравствуй, Ваня, милый мой,
Друг мой ненаглядный!
Во первых строках письма
Шлю тебе привет!
Я уже во городе стольном, во Париже, где недавно пировал да веселился с другом моим. Здесь это помнят, да и я в стишках зафиксировал. Все на месте, попали мы сюда в праздники, 14 июля. Французы три дня не работают – гуляют то есть. Плясали вечерами – и на площадях, и на всех, на знакомой тебе с детства Place de Republic – тоже. Толпы молодых людей поджигали какие-то хреновины и бросали их в почтовые ящики. Они, хреновины, там взрывались. Называются они «петарды», по-русски «шутихи».
Ехали с приключениями – километров через 500 от Москвы лопнуло, даже взорвалось просто, переднее колесо. Разбило нам дно машины, фару и т. д. Еле доехали до Берлина, там все поменяли, а в Кельне поставили машину на два месяца в ремонт. Обдерут немцы, как липку, твоего друга и пустят по миру с сумой, т. е. с отремонтированным «мерседесом». Они, немцы, чмокали и цокали: как, дескать, можно довести машину до такого, дескать, состояния. А я говорил, что «как видите, можно, если даже не захотеть». Марина из Кельна улетела в Лондон, а я – поездом поехал в Париж. Замечательно поехал, потому что была погода впервые, а ехали мы четыре дня предыдущих в полном дожде и мерзости, и состояние, как ты понимаешь, было – хуже некуда, а тут, в поезде, отпустило в первый раз, как тогда в ГДР. Теперь прошло 8 дней – стало чуть легче, даже начал чуть-чуть гимнастику.
Я пока ничего не видел, не делал, сидел дома, читал. Завтра – понедельник, начнем шастать, а вскоре и уедем. Я дурачок, не записал твой телефон домой и звонить не могу. Какие дела? Что делаешь? Как кончили сезон? Спрашиваю так, для соблюдения формы, потому что ответ узнаю только к концу августа, если напишешь мне письмо.
Вчера звонил Севке, он пьет вмертвую, нес какую-то чушь, что он на «неделение» ждет «моих ребят» в «Тургеневе». И что мать его «в Торгсине». Я даже перепугался этого бреда, думал, что «стебанулся» Севка на почве Парижа, а он – просто только что из ВТО с Надей даже вместе.
Ты, Ванечка, позванивай моей маме, она у меня, да и Севке – авось, попадешь на трезвого. Сделай, Ваня, зубы обязательно и, если уж никаких особых дел, – попробуй дачей своей заняться. Начни только, а там назад пути не будет. У меня – все стоит, почти как было, но я про это думать не хочу – приеду, тогда уж. Вообще же, после суеты моей предотъездной – как-то мне не по себе ‹от› безделья-то, да ничего, авось пообвыкнусь, и понравится.
Засим целую тебя, дорогой мой Ваня, привет твоим, надеюсь увидеть белозубую твою улыбку.
Володя.
‹1 ноября 1978 года› Париж, М. Шемякину (Записка)
Дорогой мой Мишка!
Сегодня, в День поминовения усопших, они – французы – сделали забастовки: и телевидения, и светофором всё позакрывали, гады, и народ ихний – французишки то есть – ринулся на улицы и в кино.
В такой напряженной и сложной обстановке, когда даже негде поставить машину, мы – двое русских людей, Марина и я, – решили намылиться домой.
Они – т. е. те же французы – лишили нас возможности с тобой увидеться и попрощаться как следует быть.
Я завтра улечу. Позвоню, конечно, сразу; постараюсь, конечно, приехать в конце декабря, если все будет нормально.
Я тебя обнимаю и целую троекратно!
Добра тебе много!
Больших миллионов!
Даешь Синагогу
И ложу масонов!
Вовчик.
‹Декабрь 1979 года› Париж, М. Шемякину (Записка)
«Конец “Охоты на волков”» – это посвящено Михаилу Шемякину. И я придумал эту песню из-за него.
Читать дальше
Конец ознакомительного отрывка
Купить книгу