Эльфрида Елинек - Дети мёртвых

Мир гибнет, кожа обновляется. Как играют с водой большого потока, плескаясь и брызгаясь, так и женщина вместе с литром минеральной воды из бутылки выплёскивает жизнь из старой пары Филемона и Бавкиды, которые больше чем полвека тому назад заказали себе это блюдо с кровью. Радио, которое забыли выключить, поглаживает двумя ладонями — одной полной звука, второй полной кайфа — тела неотца и нематери, и вот уже оба уснули. С пламенными взглядами, с выжженными кругами зрачков, эти глаза — склад усопших, обе женщины в дверях бросаются комками сна, которые только что были невесомы, как сновидения. Теперь оба старика спят мирно вот уже полвека (а перед этим они вгоняли в сон других), лишняя пара веков ничего не добавит. Этот пенсионер был обломан, как сухая ветка молнией, в нём пробита боковая рана, освобождены рёбра, из-под них выпрыгивает сердце и становится как круглое отлично — единственная отметка, какую выставляют учителя физкультуры мёртвых, хоть оба этих мёртвых пока не выставлены. Им раскроят черепа, чтобы освободить эту старую чету от работы мысли, эту пару партийцев. Штирийские шляпы покатились с крючков на двери, тоже древняя пара, которая сто лет уже знает друг друга в лицо. Это прикольная одежда, в которой туристы выступают в представлениях, и представление обоих стариков колет глаза белым женщинам. Взлетают грубошёрстные пальто, как вялые вентиляторы, набрасываются на тела, отвратительные до совершенства, чтобы довести трупы до готовности; эти пальто так долго носили, что они сохраняют форму этих людей, — к сожалению, им не удаётся придать своим владельцам другой вид. Так и приходится им в старом виде входить в поток многая лета.

Теперь настало время сказать: в Верхней Австрии особенно много преступников, которые перегружают наш исторический счёт. Ну, для двоих из них жизнь потеряна, а одежда осталась. Мёртвые прикрыты, под покровом темноты их останки предаются ангелам, чтобы те собрали всю произведённую этими людьми тьму в отдельную парашу и потом, вёдрами, слили куда-нибудь, где водится ещё больше мёртвых, принимая в земле грязевые ванны. Теперь им придётся научиться любить ближнего. Старик изворачивается так и этак, будто на дистанционном управлении, он не более чем игрушечная машинка, и обе женщины проливают новый свет на проблему автоматики: на щеках старика проступают пурпурные пятна, тот знак нелюбимых человеческих масс, которые уже десятилетиями упорно ждут ответа, да, и он уверенной хваткой ставит железную кроватную решётку под высокое напряжение и подвергает себя и свою спутницу электрической казни, пока эти два куска, старого сала не зажарились, с вонью, неаппетитно спёкшись. Так, два куска жаркого высятся на подиуме кровати и уже процеживается сквозь сито, о Гермас, ангел, рождённый по неведенью, о глаз огня, хоть ты, к примеру, в гневе брось сверху ещё твои два яйца, а мясо сегодня бесплатно! Публика, питающая интерес к сериалам, больше не тянет жилы из матерей, а больше следит за тем, что скажет им еда, но она тоже не говорит больше ни о чём другом. Костры летнего солнцеворота брызжут насмешками, а вот и молодые поют, вращая свои шампуры. Они добудут себе кого-нибудь с горных вершин. Другие подхватят мысль подхватить немецкую песню, как будто и они уже угодили в котёл предвыборной борьбы за их партию мальчиков: так как они хотят собрать всех невинных и тащить их на праздник ягнят, из окровавленной шерсти которых они собираются заказать себе вязаные белые жилетки. Ноги нелюдей топают по росе, но для двух этих старых, некогда видных людей любая выборная помощь запоздала. Да, кто имеет выбор, тот имеет муки, я хотела сказать, муку (да что там муку, само бытие, но лишь при условии, что другие НЕ могут быть!). Я так рада, ибо сегодня состоится костёр летнего солнцеворота, будут читать стихи, и все мысли брутально собьются под каблуками сапог. Поднимется облако чёрной муки, завалит ноги по лодыжки и затмит огонь, который, следуя традиции, охраняется, чтобы его никто не похитил и не унёс в соседнее местечко, где он вырастет в неволе, но для этого потребуется добрая дюжина стирок. А стиральщики у нас негодные. Как мы ни белы, а всё остаётся какое-нибудь пятно, поскольку мы так много выделяем с нашими выделяющимися мускулами захвата! Старая женщина теперь мертва, но ещё не знает этого и борется всеми средствами, чтобы снова оказаться рядом со своим мужем, — какая жажда жизни, даже среди стариков, обе женщины в дверях просто загибаются от смеха. У меня такое чувство, что речь идёт о серьёзных вещах, когда душа смотрит на воду: увы вам, не умеющие плавать! Любая из обеих женщин может оживить мёртвого в своём теле, это было бы неплохо, ибо все наши мечты — о мёртвых, но женщины могут этих мёртвых и снова убить в любой момент, повторно, чтобы опять возродить их в качестве мёртвых.