Эльфрида Елинек - Дети мёртвых

Ему перечеркнули окончательный расчёт, ибо самые пугливые из пуганых, духи мёртвых, которые не покоятся ни на каком уложении, в том числе и на Гражданском, уже вышли на след этого молодого спортсмена. Они стянулись из огромных масс в узкую негодующую щёлочку рта и гонятся за Эдгаром по припахивающему заветренным сыром встречному ветру, который, вообще-то, по неписаному закону природы, должен послушно держаться позади него. Новое время не тянется с ним, оно торопливо отсчитывает даже сотые доли секунды, зато к нему так и тянется старое. Оно уже с запашком, но ещё ничего. Ночь хмелеет на этом молодом живом теле, с которого она скоро снимет шкуру, чтобы набить сосисочную кожуру новым мясом. Или она отложит его в сундук подземелья, чтобы и будущие что-то поимели от него и могли порыться в его черепке. Именно там, внизу, они теснятся, блаженные и отпетые, знать ничего не хотят, да ещё и подделали срок своей годности лет на пятьдесят. Между тем они почти все на пути в Ничто, в гумус, всякая тварь их гложет и размножается в их мясе, плещется в их соку. Среди туристов возникает лёгкое волнение, когда мы приоткрываем им крышки наших горшков в знак того, что есть свежепожаренная еда. Официант, пожалуйста, футбольный счёт! Чтобы пустить его в расход. Влетает, однако, в копеечку содержать этот ландшафт в чистоте и мести его, пока не засверкают скелеты. Крики выползают ночью на разглаженный, на разметённый автобан и прибиваются к ни в чём не повинной стене дома. И славный «Дорожный нож» на авторадио сегодня опять пронёс лихого водителя через все заоблачные высоты, облетев по-орлиному солнце, по юго-восточной тангенте, и снова мягко отставил его, чтобы мы спокойно могли отрезать от него кусочек. Должно быть, он уже долго простоял.

Эдгар Гштранц был КАНДИДАТ, это я его выдвинула, но он, к сожалению, был побеждён с небольшим перевесом местным мясником из партии Христинок, который располагал голосами своей церкви, чудесным хором майского молебна, поскольку он задаром скармливал бедным в доме престарелых собачий корм; его деньги с мелодичным звоном по образу чудесного умножения хлебов штабелюются на чёрных, как уголь, счетах. Смех епископа дополняет музыку. Теперь наш Эдгар приехал сюда в отпуск, но многие ещё знают его с тех пор, когда его полагалось знать в лицо, когда он кандидировал и, под скандирования и под шумок, ещё звучал. Но теперь он, к сожалению, упокоился. А раньше вожаки партии с удовольствием фотографировались с ним и знающим толк в одежде призраком спорта (под низом ничего!). С глаз долой — из сердца вон. Может, в другой раз всё сложится лучше, Эдгар! Мы тебе этого желаем! Молодые розгами протягивали тебе свои голоса, да, наши молодые ребята, их становится всё слышнее, они прут, топая в своих непромокаемых штанишках и злясь на свои пеленальные подушки (профучилище, практическое обучение, техн. школа среднегорной высоты…), в сторону водопада (по имени Мёртвая Баба), их одежда нараспашку, буря бушует и снова успокаивается, и тут нам, женщинам, нельзя отставать, мы должны каждый год покупать что-то новое, поскольку длина юбок сейчас другая, — а может, нам навсегда остаться при нашей супер мини-длине; поскольку в деревне не любят покупать кота в мешке. И ещё эти короткие брюки, в облипочку, посвященные катанию на велосипеде, памятники в разводах мочи, они и в этом году в моде и хотят остаться в ней ещё десять лет. Они так практичны: на виду наши корни, которыми мы держимся за своих, злые дорожные указатели, которые показывают вниз, куда мы относим каждого, кто не смог раздобыть столь желанную эластичность. Мёртвые рвутся из своих постелей! Смеясь, мы обнимаем мир, и он не раскрошенное трупное мыло, он — импозантная шоу-лестница в «Спорим, что!..» ив повторных слепопытках ближнего света. Да, свет — как и всё, на чём он стоит, — нужен лишь для того, чтоб его посетили мы, тщательно ухоженные, с трясущейся задницей и с пенящимся на торте головы сменным комплектом волос.

Сама суть молодой горной поросли была схвачена вспышкой камеры. Мне очень жаль! Вот они стоят, приподняв полы роб, будто хотят пересечь вброд собственную дикую воду, которую им когда-то налили как чистое вино, два сына гор, которые с интервалом в одну неделю при помощи своих рабочих инструментов крушили черепа и выворачивали мозги (вот кучка чего-то тёмного, которую достали половой щёткой — а уж этот хозяйственный инструмент придётся взять в руки каждому из расцветающих к осени безработных этого региона, если мы не обзаведёмся прежде всего порядочной политикой занятости), итак, охотничьи дети стоят рука об руку рядышком, и каждый свободной рукой поддерживает то, что осталось от их голов. Они не без приятности, эти молодые мастера, которые (по крайней мере, один из них) натерпелись такого страху перед экзаменами и теперь с воплем падают с неба. Светло поблёскивают осколки костей в слякотной массе, глаз подрагивает, как ванильное мороженое на палочке. Но они не устали, домой не идут. Вот они повернули альпийские массивы своих туловищ друг к другу, воздух по-дружески обнял их, и они сделались разительно отличными от остальных, населяющих танцполы, поскольку они — а их саваны сдуло ветром, — к сожалению, без штанов.