Эльфрида Елинек - Дети мёртвых

Эдгар Гштранц — он такой. Окликают его однажды, когда он ещё был действующим лыжником, и подкатывается к нему скромный человек. И протягивает ему на ходу низшую ступень местной величины; каждый в своей тихой альпийской могиле выбирает себе кумира, которого знает по фильмам, по радио и телевидению, где белокурые женщины (Клавдия Шиффер, не нашего поля ягода!) проплывают над нами, как облака, или грозят нам белозубыми снежными лавинами, которые, слегка окровавленные губной помадой, предательски сталкивают вниз улыбки кандидаток, а мы в своих расщелинах общества набиваем себе рот их сталактитьками и сосём их так, будто они от Лангнезе или Эскимо и поэтому доступны любому языку. О.К. Итак, что же будет? Мы жмём на кнопку тут же язвы с телеканала ORF задают острые вопросы, и что говорит на это страна, в горчицу затыканная этой холодной, зато вечно обиженной сосиской? Пить! Пожалуйста, фанту, колу или спрайт! Сгрудившись у кабельного или небеснотелого телевидения, толпы в невежестве своём бросают жребий, вымаливая их явление, которое и будет им даровано в примыкающем блоке рекламы, упакованное в Левис, Ли, Дизель или Супер, в свежем фотоисполнении. Римские богораспинатели тоже ведь держали свои набедренные повязки фирменным знаком вперёд, когда скрещивали с собой бога. С тех пор благотворительные раздачи платьев проводит Carita, и защитные козырьки шикарных кепочек окончательно развернулись задом наперёд.

Эдгар как во хмелю разливает вокруг себя пунш. Бывший спортсмен-разрядник, который сам под высоким деревом разливался перед избирателям. Народные песни переиначили его лозунг на свой лад, а также поп-музыка в сельских дискотеках, где этот прицеп к электроступе бабы-яги, чисто из воодушевления, из ночи в ночь зажигал перед прожжёнными выжигами в модных спортивных костюмах. У слушателей — море слёз и смеха для этого яркого медиума, который однажды породил дух, который, однако, быстро улетучился. Парни и девушки, вам нужно так много каналов, чтобы удержать вашу любимую музыку! Куда же вам деться с вашей нуждой, когда они все забиты? Однажды и наш Эдгар присвистал сюда в своей спортивной машине, несколько слов скажет для вас совершенно новый кандидат в депутаты районного совета (в этой партии говорят: шерсти их всех, хватит шерсти, в которой запутались старые партии, но только не мы! — уж мы-то вас в неё укутаем), и вы, сыновья гор, не будете больше дремать в темноте, а проснётесь и встанете навытяжку, ибо жилистая рука указала на серьёзного юношу Эдгара, указательный палец поманил, свет помигал, и Эдгар Гштранц теперь как новенький! Посмотришь в теодолит (ну, прибор, который, как его ни поверни, всё на бога указывает), тогда ясно видно, куда правит deux ex machinа, бог этой партии в своей быстрой небесной машине, и все, кому не безразлично, должны разрезать и снять свою шкуру, под крики сирен набухающей козлиной песни. Вот в чём трагедия. Аполлон требует нас к ответу. Всё чаще приходится слышать, что люди раздеваются, чтобы их встречали не только по одёжке. От природы действительно можно разум потерять, господа толпа! Этот господин наделал там, где ему молодые люди стянули штаны, смотрите: не мужчина, а картинка! Языки верующих бросаются вперёд, чтобы снабдить ценником смерть агнца, всех ягнят, и тут является комиссар Рекс, являются немецкие овчарки из наших палисадников и односемейных гаражей, которым автомобили постепенно становятся велики, — вы только посмотрите, как блестят боевые колесницы под пеной антикоррозийного шампуня! Так восстаёт человеческая плоть и показывает своё нутро, чтобы его можно было постичь. Врата открываются, тем самым прошу считать органы открытыми, туш! — они будут вырваны из широких штанин и направлены против темноты, и господин, который весь создан из лыжных гонок, верхолазанья и тенниса, молнией бросает свой трепетный лазерный луч на них, на безликие родовые органы, которые хотят только одного: размножиться, чтобы аренда зала себя окупила. На этом танцполе установлена классная аппаратура, и нам тоже можно повеселиться и пошуметь, чтобы нас нашли хотя бы в своде установлений, если дело дойдёт до того, что рука снова потянется к нам.

С большой высоты глядит теперь Эдгар в свою долину, которая виляет бёдрами, как живая. Отсюда и выходит родина: она выросла среди нас, пока снова не была уложена градом пуль из наших орудий. Итак, мы тянемся в гору на верёвочке, между ляжками шип, под задницей дощечка, солнечные очки на всём этом мощном обзиралове и ветродуе, от которого наши мысли тщетно прячутся в их обескровленных домишках, и наша кровля от этого тотально съезжает.