Женя Золотов - Исповедь школьника

Проснувшись утром, я в первый момент не мог понять, где я. Дверь на балкон была распахнута, дул свежий морской ветер. Море было синее — синее, как на фотографии, над ним кружили чайки. На балконе стоял Лёнька, весь залитый солнцем, с развевающимися на ветру волосами, в плавках и с полотенцем. Я протер глаза.

— Доброе утро, Женька! — весело сказал он. — Тут нам на балкон принесли апельсиновый сок, пока мы спали. Хочешь? — он вошел и поставил на тумбочку поднос с хрустальным графином и стаканами. — Звонили снизу, сказали, завтрак будет на террасе в девять часов. — Лёнька порылся в наших вещах, кинул на кресло мои плавки и полотенце. — Еще рано, пойдем пока искупаемся! — Он посмотрел на меня: — Женька… Какой ты все-таки красивый! — он улыбнулся, — и лохматый после вчерашнего!..

Я сладко потянулся, ощутив, как блаженно ноет все мое тело, все внутренности, все косточки, и еще раз понял, что такое счастье… с любимым человеком.

Нужно ли мне искать слова, мои дорогие читатели, чтобы описать всю прелесть, всю красоту этих южных мест, этого сказочного моря, этих садов Зачарованного острова, куда чудом занесла нас судьба? Для этого нужно иметь великий гений Пушкина или Лермонтова, может быть — фантастический взгляд Блока или изысканный, шутливый талант Игоря Северянина, а я — просто мальчик. Да и так ли это важно? Пусть ваша фантазия сделает это за меня.

Я также не стану описывать подробно всю череду наших бесконечных дней на этом Берегу Счастья. Они были похожи один на другой — одинаково волшебные, одинаково прекрасные… Мы просыпались, когда хотели — обычно очень рано, как только взойдет солнце, а случалось и раньше, и тогда наблюдали его восход над морем с нашего балкона, ёжась от утренней прохлады, обнимаясь и кутаясь в одно одеяло — может ли быть на свете что-нибудь прекраснее?

Сопровождавшие нас взрослые были приветливы и учтивы, и охраняли нас незаметно — впрочем, присматривая лишь за тем, чтобы мы не очень выбивались из режима и правильно, вовремя питались, но мы и не подавали им поводов к беспокойству. А так мы практически круглые сутки оставались вдвоем, и почти не чувствовали их присутствия. Мы купались до изнеможения, в уже довольно прохладном море, валялись до бесконечности на белоснежном песке пустынного пляжа, гуляли по мокрому песку в пене прибоя и разговаривали, разговаривали… или молчали. Мы оба еще больше загорели, почти до черноты, особенно Лёнька, а мои светлые волосы совсем выгорели на солнце. Иногда мы брали наши этюдники и краски и устраивались где-нибудь писать морские пейзажи, а иногда — писали друг друга на фоне моря и камней. И, что интересно, не забывали заниматься и уроками — нас очень смешил сам факт необходимости делать это вот здесь, на берегу моря, под крики чаек — и смех, да и близость друг друга давали нам силы легко усваивать заданное. К обеду или ужину нас звали ударом в колокол. Все обычно уже было накрыто, приветливая буфетчица подавала нам то или это, и мы весело, солнечно обедали вдвоем на веранде, окруженной густым садом… А когда очередной бесконечный день заканчивался, и на ночном небе высыпали огромные южные звезды, мы иногда купались при луне в черной воде — ночью она казалась теплее. А потом поднимались к себе наверх, смывали дневную морскую соль в голубой зеркальной ванной, нежно купая друг друга под душем, в окружении многочисленных зеркальных двойников, а затем ложились вдвоем на белоснежные простыни нашей огромной постели в комнате — корабле — и ласкали, и любили друг друга до беспамятства… Вот так протекала наша вольная, счастливая жизнь у моря, на Зачарованном острове.

Но уже незадолго до нашего отъезда в Москву (жаль, что всему есть конец) произошел один знаменательный разговор, о котором мне бы хотелось рассказать. Может быть, тогда мы и не сразу смогли осмыслить его до конца, но он наложил глубокий отпечаток на наши души и сыграл во всей нашей дальнейшей жизни большую роль.

Однажды утром, когда мы, как обычно, гуляли у моря на пляже в окрестностях нашего дома, я расположился с этюдником на скамеечке и писал Лёньку на фоне морского пейзажа. Он сидел неподалеку на камне вполоборота ко мне у самой воды, в одних плавках. Утреннее солнце красиво освещало его лицо и фигуру, мокрые волосы падали на плечи, волны плескались у его ног. Мне довольно точно удалось передать его общие черты, схватить, уловить тон фигуры и пейзажа и игру светотени, и я, вдохновленный удачным началом, усердно предавался работе.