Мартин Сэй - Зеркальный вор

Уэллс вынимает изо рта трубку и, выбив на ладонь пепел, стряхивает его в канал. Вновь появляется из кармана жестянка с табаком.

— Интеллектуальная традиция, в рамках которой пребывал Гривано, — говорит он, — была синкретичной и утопичной, притом что происходило это на переломе веков. И, как во всех утопических традициях — вспомним Платона, Августина, Томаса Мора, Кампанеллу, — метафоры ее тесно связаны с городским ландшафтом. То же касается и всей герметической литературы. В трактате «Асклепий», к примеру, есть пророчество о городе, который будет возведен далеко на заходе солнца — то есть на западе — и в который после возвращения египетских богов устремятся по суше и по морю все смертные народы. В «Пикатриксе» описан возведенный Гермесом Трисмегистом город Адоцентин, где магические образы — заметь, образы! — обеспечивают добродетельность и благополучие каждого жителя. Архитектура города является отражением архитектуры Небес. Только представь, что под этим подразумевается! Попадая в такой идеальный город, мы и сами неизбежно становимся идеальными людьми. Это практически рай на земле.

Отражение Луны в канале разбивает плывущая крыса; волны от ее следа буквой «V» с геометрической точностью расходятся в стороны. Уэллс следит за ней, набивая трубку. Затем прикуривает и бросает горящую спичку в воду. Из точки ее падения возникает и расширяется, только чтобы исчезнуть через пару секунд, кольцо сине-зеленого пламени.

— Мы думаем о городе как о местности, — говорит Уэллс, — хотя, по сути, он таковым не является. Вот горы — это местность. Пустыня — это местность. Кстати, в данный момент мы, можно сказать, находимся в пустыне. А города — это идеи. Существующие независимо от их географического положения. Они могут исчезать — внезапно или постепенно, — а потом вновь появляться в тысячах миль от прежнего места. Зачастую в сильно измененном или уменьшенном виде. Воссозданные города никогда не бывают точными копиями предыдущих, но сама идея, положенная в их основу, так или иначе сохраняется. «Что находится внизу, подобно тому, что находится вверху», как описывают это алхимики. Попытка достичь совершенства Единого, давшего начало всем вещам, — в этом, на мой взгляд, самая суть истории Гривано. По крайней мере, именно это я имел в виду, когда писал свою книгу. Вот почему я решил показать тебе это место. Ну а теперь пора возвращаться.

Они идут в обратном направлении вплоть до бульвара, а потом берут левее, чтобы выйти к набережной самым коротким путем. Стэнли размышляет над тем, что узнал от Уэллса, пытаясь нащупать ниточки, которые могут привести к прояснению других занимающих его вопросов. Он доволен, что Уэллс разговорился, но услышанное приводит его в замешательство. Такое впечатление, что Уэллс ведет речь о какой-то другой книге, а не о той, которую читал Стэнли.

— А что вы там говорили насчет моего высшего покровителя? — спрашивает Стэнли. — Что это значит?

— Это?… Ах да! Гермес Трисмегист. Ты знаешь, кто это такой?

— Я знаю только, кем вы изобразили его в книге. Кто-то вроде бога или колдуна, который жил очень давно.

— Ученые эпохи Возрождения считали его египетским вариантом Моисея и отождествляли с Тотом — богом мудрости, который дал людям законы и изобрел письменность, — а также с греческим Гермесом, посланцем верховных богов, ведавшим исцелением, магией и тайным знанием. В качестве посредника между мирами он легко пересекал любые границы и потому считался покровителем воров, ученых, алхимиков и, разумеется, азартных игроков вроде тебя. Вот на это я и намекал.

— Значит, вы его не выдумали?

— Боже мой, нет! Конечно же нет. Понадобились сотни людей, ошибочно толковавших слова друг друга на протяжении тысячелетий, чтобы в конечном счете был выдуман Трижды Величайший Гермес. Среди них были нищие поэты, ютившиеся на чердаках, и пьяные барды, с пением танцевавшие вокруг огромных костров, и усталые матери, певшие колыбельные своим детям. И я тоже добавил свою толику сумбура, пристроившись в хвост этой длинной и нестройной колонны соавторов.

Они выходят на променад намного южнее игорных павильонов. Здесь, на просторных приусадебных участках, расположились фасадами к морю особняки, некогда роскошные, а ныне пришедшие в упадок, — типичные жертвы непогоды и небрежения. Редкие попытки что-то подновить и подправить (следы свежей краски на покосившихся верандах, гипсовая скульптура херувима в оголенном палисаднике, аккуратные ряды цветов по краям щербатой галечной дорожки) только усугубляют безрадостную картину обветшания. Старая лодка во дворе одного из особняков — длинная, черная, с железным выступом на носу — наполовину погребена в песке и превращена в цветочную клумбу; ее дырявый корпус усеян барвинками, кореопсисами и алтеями, лепестки которых при свете фонарей имеют одинаково бледный серо-коричневый вид.