Мартин Сэй - Зеркальный вор

Стэнли оценивающе глядит на Алекса, отмечая густые брови над глубоко запавшими глазами и спутанные после сна волосы.

— Мистер, — говорит он, — я ни хрена не врубаюсь в то, что вы тут несете.

— Вот как? — Алекс кривит губы в улыбке. — Тогда извини. Похоже, я нарушил неписаные правила беседы с наркодилером. Мне следовало бы начать с похвалы: мол, какой ты молодец, что сам не следуешь этой пагубной привычке и что ты будешь кретином, если поддашься соблазну. Боюсь, эта страничка моего сценария затерялась при перепечатке.

Лин приносит кружки с чаем. Она поправляет пояс халатика, садится на третий ящик, поднимает рукав и затягивает жгут выше локтя. Стэнли берет свою кружку, дует на горячий чай, прихлебывает.

Алекс уже достал свой бумажник. Он отсчитывает купюры и, передав их Стэнли, отклоняется назад, так что лицо его исчезает в тени. Его нос формой и заостренностью напоминает спинной плавник акулы. Стэнли на секунду разворачивает банкноты веером, затем складывает пачку пополам и прячет ее в кармане. Это больше, чем он мог бы получить в Нью-Йорке, но, вероятно, ниже лос-анджелесских расценок. Он не знает местный рынок наркотиков; и Алекс знает, что Стэнли этого не знает; так что нет смысла лезть в бутылку.

— Вы ведь покидаете город? — спрашивает Стэнли.

— Да. Едем в Лас-Вегас. Примерно через неделю.

— О’кей. Сколько вам нужно еще?

Алекс пожимает плечами:

— А на сколько можно рассчитывать?

— Точно сказать не могу, но в пределах унции проблем не будет.

Алекс двумя пальцами приподнимает со стола открытый пакетик.

— Качество будет таким же? — спрашивает он.

— Не сомневайтесь. Однако мой человек скоро отсюда уедет, так что нужно поторопиться.

— У тебя связи среди этих байкеров, не так ли?

Стэнли молча прихлебывает чай.

— А-ахх! — произносит Лин.

Распущенный жгут падает на пол, и она со слабой бессмысленной улыбкой оседает, сгорбившись, на ящике из-под апельсинов. Правда, халат на ней еще держится. Ее ящик накрыт не одеялом, а подушкой, и это позволяет Стэнли разглядеть на нем название фирмы — той же самой, что покупала урожай, собранный им и Клаудио в Риверсайде.

— Четверти унции будет достаточно, — говорит Алекс.

— Для этого мне нужно две сотни. Деньги вперед.

Алекс поджимает тонкие губы.

— Я могу дать только полторы, — говорит он.

Стэнли изображает секундную задумчивость, а потом согласно кивает.

— Деньги будут сегодня к концу дня, — говорит Алекс. — Несколько местных поэтов — Стюарт, Джон и другие — устраивают вечеринку в мою честь. Своего рода проводы. Тебя я тоже приглашаю. Приходи сюда к десяти часам. Да, и захвати какое-нибудь ведро, а также своего смазливого напарника. Мы будем ловить рыбу.

Алекс помешивает чай. Ложечка лениво звякает о края чашки, как музыкальная подвеска на ветру, сигнализирующая о приближении бури. Лин вытирает бумажной салфеткой капельку крови со своей руки. Вены у сгиба локтя почти не исколоты, — стало быть, она подсела на иглу сравнительно недавно.

— Алекс сказал мне, что ты из Бруклина, — говорит она.

— Верно.

— А я из Хиксвилла. Знаешь, где это?

— Знаю, но ни разу там не был, — говорит Стэнли.

— И ни фига не потерял, — говорит она. — Там полный отстой.

Она расправляет салфетку, подняв ее за кончики перед своим лицом. На развернутой ткани видны алые пятнышки разных размеров.

— Алекс величайший писатель своего поколения, — говорит она. — Тебе, может быть, все равно, но, думаю, ты должен это знать.

— Стэнли все равно, — говорит Алекс. — Он не сентиментален. А что есть сочинительство, как не проявление сентиментальности? Конечно, в тех случаях, когда оно не уподобляется собачьему брызганью на кустики вдоль дороги — только чтобы оставить след своего присутствия. Я и сам не уверен, что мне не все равно.

— Не говори так, — протестует Лин.

Стэнли отпивает еще один глоток.

— Я слышал, как вы печатали текст, — говорит он.

— Да, так и есть. Кстати, мне нравится слово «печатать». Оно гораздо лучше, чем слово «писать». И я рад, что ты не употребил слово «работать». Именно так называют сей процесс Стюарт и его компания. Они якобы симпатизируют пролетариату, но правда в том, что им ужасно хочется видеть плоды своего труда в продаже на литературном рынке, как бы они ни утверждали обратное. Это вполне естественно, так что проявим к ним снисхождение. Писательство никак нельзя назвать «работой». Это или игра, или пустая трата времени. На худой конец, старомодное менестрельство.