Мартин Сэй - Зеркальный вор

— И не заметите. Как и я. Честно говоря, я бы без колебаний доверил дотторе де Нишу свою жизнь — да так уже и было. Но вопрос не в том, что видим мы с вами, а в том, что увидит инквизиция.

Гривано приглаживает свою бороду, проводя большим пальцем по сжатым губам.

— Мне говорили, что инквизиция не имеет большой власти на территории Республики. Разве это не так?

— Это правда. И она сознает ограниченность своих возможностей. Но, как ослабленный голодом хищник, она высматривает добычу среди тех, кто еще слабее нее. Ныне евреи и турки здесь находятся в безопасности, если они обозначают себя надлежащим образом и проживают в отведенных для них местах. Точно так же могут не опасаться инквизиции старые христианские семьи. Но совсем другое дело новообращенные христиане вроде Тристана: для людей, которые нарушают границы между четко разделенными религиозными общинами, опасность сохраняется. Принимая во внимание насильственную манеру крещения португальских евреев королем Мануэлом, искренность этих новообращенных всегда подвергалась сомнению. У дотторе де Ниша много друзей в еврейском гетто, включая тех, кто имеет репутацию алхимиков и магов. Мне также известно, что он поддерживает отношения с некоторыми мусульманскими учеными. Теплые чувства, которые питают к нему во многих знатных семействах — и члены нашей семьи в особенности, — пока что предохраняли его от неприятностей. Но если кто-нибудь выдвинет против него официальное обвинение, плохи будут его дела.

— А как по-вашему, сенатор, Тристан искренен в своей вере?

— В конечном счете ни мое, ни ваше, ни чье-либо еще мнение на сей счет уже не будет иметь веса.

— Разумеется, — говорит Гривано. — Я все прекрасно понимаю. Но все же позвольте мне повторить свой вопрос: вы считаете Тристана искренним в своей вере?

Лицо сенатора краснеет от гнева, но эта вспышка быстро проходит. Он тянется через стол за большим шестигранным кристаллом на стопке писем — идеально прозрачным, если не считать нескольких золотистых крапинок, — берет его и начинает рассеянно перекладывать из одной руки в другую.

— Вы читали Боккаччо, Веттор? — спрашивает он.

— Да, но это было много лет назад.

— Возможно, вы вспомните притчу, которую автор вложил в уста еврея Мельхиседека. Тот рассказывает султану об одном богатом старце, в семье которого по традиции самый любимый и достойный из сыновей в каждом поколении получал от отца древний фамильный перстень как символ главенства в роду. Но этот старец одинаково любил троих своих равно достойных сыновей, а потому заказал ювелиру две точные копии перстня и перед смертью одарил каждого из троих, втайне от его братьев. Перстни были настолько похожи, что никто, даже ювелир, потом не смог определить, который из них подлинный. «То же самое и с верой христиан, мусульман и евреев», — сказал султану Мельхиседек. Как разрешить эту загадку? Если три вещи практически неразличимы, кощунством ли будет спросить: какой смысл вести споры о подлинности, если никто из смертных не может знать этого наверняка?

Гривано молчит, как растерянный школьник перед учителем, разглядывая резную надпись на тумбе письменного стола и не имея другого ответа, кроме: «Умерший старец мог это знать». Однако предпочитает этот ответ не озвучивать.

Контарини подносит кристалл к солнечному лучу от окна и начинает медленно его вращать. Разноцветные полосы преломленного света кружатся по столу, как спицы невидимого колеса. На гладких гранях кристалла можно разглядеть светящиеся отпечатки пальцев сенатора.

— Сегодня вы познакомились с моей молодой родственницей, — говорит Контарини.

— Да, с Перриной.

— И она задавала вам вопросы.

— Так оно и было.

Контарини испускает долгий вздох. Впервые за этот день он выглядит по-настоящему старым.

— Я просил Перрину быть вежливой и деликатной, как это приличествует юной особе ее статуса. Но вынужден признать, что, воспитываясь в этом доме, она не имела достойных женских примеров для подражания. Как следствие, ее манеры зачастую грешат прямолинейностью. За это я приношу вам извинения.

— Никаких извинений не требуется, сенатор. Я получил удовольствие, беседуя с…

Контарини прерывает его движением руки:

— Позвольте старому дипломату сказать несколько искренних слов, хотя бы для очистки совести. Перрина намеревалась расспросить вас о битве при Лепанто по причинам, которые вам, полагаю, теперь известны. И я ей в этом потворствовал не только тем, что устроил вашу сегодняшнюю встречу, но и тем, что не предупредил вас об этом заранее. Я позволил ей застать вас врасплох. Мне виделась в этом всего лишь безобидная интрижка — занятный способ вызвать вас на откровенную беседу о былых подвигах, вопреки вашей обычной сдержанности, — но теперь я понимаю, что поступил бесцеремонно.